dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Categories:

Читать, так читать!

Даю полностью рассказ Елагиной.
Тем более, что она здесь - просто красавица.

Ольга Елагина. АКВАРИУМ ДЛЯ КОРТАСАРА


(филологический рассказ)


Вернувшись из Парижа, студент Литературного института Саша Гук совершил ряд не связанных на первый взгляд действий. Войдя в квартиру, он прошел прямиком к книжному шкафу, снял с полки книгу Хулио Кортасара, прочитал две страницы, после чего вызвал такси и отправился в зоомагазин.


Из магазина он вышел с аквариумом на 80 литров. Таксист помог поднять его до квартиры, за что получил от
Гука лишние сто рублей.
Поздно вечером Гук позвонил своему другу и сокурснику Диме Линькову и сказал:
— Ты мне нужен, амиго.
(Они обожали латиноамериканскую литературу, поэтому называли друг друга не иначе как «амиго» или «мачо».)
— Давай утром, - сказал Линьков.
— До утра я не доживу.
— Да что стряслось?
— По телефону трудно объяснить.
— Ну, хотя бы намекни.
— Хулио Кортасар, — сказал Гук. Голос у него был странным.
— Ладно. Жди, — сказал Линьков.
Было уже за полночь. Но так уж распределялись роли в их дружбе. Если Гук звал — Линьков приезжал. Если Гук покупал себе тимберленды, Линьков обзаводился точно такими же. Если Гук говорил, что Пелевин исписался, то Линьков верил, что оно так и есть.
Словом, через час Линьков был у своего друга на кухне.
— Как Париж? — спросил он.
Гук равнодушно пожал плечами.
— Обычный европейский город. Прага лучше.
Его отец был как-то связан с добычей газа (не топ-менеджмент, но около того), что сказывалось на материальном положении Гука. Например, он не жил в общежитии, а снимал квартиру и в отличие от остальных нищебродов-студентов мог позволить себе клубную карту в World class или поездку в Европу на выходные.
Гук поставил на стол бутылку коньяка.
— В дьютике купил. Выпьем?
Дима кивнул. Гук нарезал хлеб большими кривыми кусками и намазал их гусиным паштетом.
— Брутальные бутеры, — заметил Линьков.
Они выпили коньяка и съели по бутерброду.
Наконец, Гук внимательно посмотрел на Линькова и перешел к сути.
— Ты читал у Кортасара рассказ «Аксолотль»?
— Так по названию и не вспомню, — сказал Дима.
— Но кто такие аксолотли ты в курсе?
— Не особо.
Гук снисходительно кивнул, словно и не ожидал другого ответа, и поманил Линькова в комнату.
В углу комнаты стоял купленный утром аквариум. Только теперь он был наполнен водой и сиял мягким зеленоватым светом. На дне, устланным крупной галькой, сидело бледно-розовое существо с большой чуть сплюснутой головой, короткими лапами и хвостом как у саламандры. На висках у него росли красные махровые отростки — по три с каждой стороны.
— Аксолотль, — представил Гук.
Существо проплыло между искусственными растениями, перебирая по дну лапками. Сквозь полупрозрачную кожицу просвечивали ребра. Уголки рта у него чуть загибались кверху, отчего создавалось впечатление, что чудовище улыбается. Дима вспомнил, что видел фотографии этих существ на каком-то  интернет-мотиваторе, но не знал, что они назывались аксолотлями, и тем более не связывал их с Кортасаром.
— А что за фигня на башке? — спросил Дима.
— Наружные жабры. Он ими дышит.
— А питается чем?
— Мотылем, креветками, червяками.
Дима поднялся — долго сидеть на корточках было неудобно.
— Я вообще этот рассказ не очень помню, — сказал он. — Какая-то психоделика вроде?
Гук чуть скривился от слова «психоделика» и подошел к книжному шкафу. Две верхние полки занимал тираж его собственной книги — сборника рассказов «Летаргия», изданный его папой еще перед поступлением. На остальных полках стояли Кортасар, Борхес, Маркес и менее известные «латиносы» вроде Льосы и Домингеса.
— Я лучше зачитаю, — сказал Гук и снял с полки серый томик Кортасара.
Дима присел на диван, немного заинтригованный.
 — «Было время, когда я много думал об аксолотлях. Я ходил в аквариум Ботанического сада» — это в Париже, — пояснил Гук, — «и часами не спускал с них глаз, наблюдая за их неподвижностью, за их едва заметными движениями. Теперь я сам аксолотль».
Гук пролистнул две страницы вперед, оценивая объем рассказа и продолжил своими словами:
— Короче, он ходит туда каждый день, смотрит на аксолотлей и вдруг понимает, что эти твари разумны, что они думают так же как он, только не могут этого выразить, потому что лишены голоса, заперты в своем теле. И когда он это понимает, между ним и аксолотлем возникает некая телепатическая связь. Он ходит туда каждый день и с каждым днем эти сеансы становятся все длиннее, и вот однажды, он видит снаружи аквариума свое собственное лицо. То есть… ты понял…
— Ну, — сказал Дима. — Обмен телами.
Гук внимательно посмотрел на Диму и, понизив голос, произнес:
— Мне кажется, у меня в аквариуме Хулио Кортасар.
Дима несколько секунд смотрел на Гука и рассмеялся.
— Ты что, под кайфом?
— Я уже полгода ничего не принимаю, — серьезно сказал Гук.
— Тогда не смешно. Я к тебе через весь город ехал.
Гук вцепился Диме в плечо и быстро заговорил:
— Послушай, все очень серьезно. Я купил его в Париже. А знаешь у кого? У Жан-Пьера — старого аквариумиста из Ботанического сада. Когда помещение закрыли на ремонт, аксолотлей переселили в лабораторию, но там сломался охладитель воздуха и Жан забрал их к себе, потому что они могут жить строго в определенной температуре.
Дима посмотрел на Гука, пытаясь разглядеть в нем какой-то намек на иронию, но глаза приятеля были совершенно серьезными, даже дикими.
— Ладно, — сказал Дима. — В каком году был написан рассказ?
— В пятьдесят третьем.
— А сколько живут аксолотли?
— Пятнадцать лет.
— Вот видишь. Значит, аксолотль из рассказа давно умер.
— Это не имеет значения. Если они могут меняться телами с человеком, они могут обмениваться телами друг с другом. Кортасар мог переселиться в другого аксолотля, помоложе и так далее…
— А кто писал за него после пятьдесят третьего года? «Игру в классики» аксолотль написал?
— Не знаю. Может быть. Может быть, они умеют считывать информацию с нашего мозга, или сливаться с человеческим сознанием, или полностью его дублировать…
— Бред, — сказал Дима и снова подошел к аквариуму.
Аксолотль смотрел на него, не моргая и не шевелясь. Дима постучал по стеклу пальцем, и аксолотль вдруг приложил свою полупрозрачную четырехпалую лапку к противоположной стороне стекла. Дима невольно отпрянул.
Гук выразительно посмотрел на Линькова.
— Теперь ты понимаешь?
И Гук добавил совсем тихо:
— Я его боюсь...
— В смысле?
— Мне кажется, он хочет вернуться. Снова стать человеком.
— Тогда избавься, — сказал Линьков, — вылей в унитаз. И проблема отпадет.
— С ума сошел! А если это на самом деле Кортасар?
— То есть ты все-таки не уверен до конца? — подловил Линьков.
— Мозг отказывается верить. Но интуитивно, я знаю, что это он.
— Я охреневаю, — сказал Линьков и снова повернулся к аквариуму.
Аксолотль тут же уставился на него своими золотистыми глазами. Он смотрел так вдумчиво и целенаправленно, что Диме стало не по себе. Ему вдруг показалось, что к его сознанию приблизилось что-то чужеродно-прохладное, что между ним и аксолотлем началась какая-то ментальная диффузия.
— Ты говорил, что зверей было несколько, — сказал Линьков.
— Пять.
— А как ты понял, что именно этот — Кортасар? По каким признакам?
— Это не я понял.
Гук сделал паузу.
— Он сам меня выбрал. Я хотел взять другого, поярче. Но этот прижался к стеклу и посмотрел на меня. И я понял, что должен взять его. Он мне как будто внушил эту мысль, понимаешь?
Дима выдохнул.
— Если верить твоей теории, он полвека в аквариуме просидел. И там было множество посетителей, каждый день…
— Возможно, ему не встречался никто подходящий, — сказал Гук.
— А ты подходящий? — усмехнулся Дима.
— Я — писатель. Он может вселиться в меня, не привлекая внимания.
— Ах, вот оно что, — сказал Линьков, слегка развеселившись.
— Я понимаю, звучит не очень скромно. Но подумай, что бы было, вселись он в банкира или клерка, — продолжал Гук. — Скучная офисная жизнь, дебет с кредитом, по выходным пикничок в Булонском лесу, жена с неподвижной мордой от ботокса. Думаешь, Кортасар мог бы писать в таких условиях?
— Мог бы уволиться и развестись.
Гук покачал головой.
— Чужое прошлое потянет на дно. Алименты, процент по кредитам… А тут — молодое здоровое тело и никаких обязательств. Вселяйся и твори. Никто ничего не заметит.
Дима вздохнул.
— Я покурю?
— Только не в комнате. Мало ли что.
— Что?
— Мало ли как это скажется…
— На Кортасаре? Он вообще-то курил, если помнишь, — усмехнулся Дима.
Они вышли на кухню и закурили.
— Знаешь, в Египте был обычай, — сказал Гук, — при разливах Нила в реку бросали девственницу в качестве жертвы, чтобы был хороший урожай… И эта девушка не возражала, она шла на все добровольно. Это была большая честь.
— Вроде как у шахидок? Аллах акбар?
Гук кивнул.
— Может, подсознательно я хочу быть брошенным в Нил? Принести свое тело в жертву?
— Ради мировой литературы?
— Ну да. Он всегда был для меня кумиром. Вся моя «Летаргия» — это же эпигонство. Ты сам говорил.
— Я преувеличивал, — сказал Дима. — Из зависти.
Гук благодарно улыбнулся.
— Спасибо, амиго. Но я тебе не говорил… я ведь людей на хронопов и фамов делю. Я даже в метро знакомлюсь по его методу.
— Это когда нужно угадать станцию? — уточнил Линьков.
— Не станцию, а переход.
— Ты, правда, так делал?
— Только немного изменил правила. Подстроил под нашу схему.
— Да ты на всю голову крейзанутый, — сказал Линьков.
На настенных часах было начало третьего. В высотке напротив уже не светилось ни одно окно. Они допили коньяк и съели по последнему бутерброду.
— Слушай, давай размышлять трезво, — сказал Дима. — В этом твоем звере действительно что-то есть. Взгляд у него, и, правда, запредельный. Но ведь с кошками то же самое. У меня так сто раз было. Посмотришь в глаза этой пушистой дуре и вдруг увидишь зверя… Бр-р…
— Кошки совсем другое, — сказал Гук. — А аксолотль ни на что не похож. Ты знаешь, что древние ацтеки считали его богом?
Дима равнодушно кивнул. Ему сильно хотелось спать, но в то же время он испытывал непривычное и приятное чувство —  впервые в их отношениях он был лидером, успокаивая и увещевая неразумного друга.
— Слушай, давай отложим до завтра. На крайняк отвезем в зоомагазин. Пусть подыскивает себе другую оболочку.
Дима зевнул.
— Спать? — спросил Гук.
— Хотелось бы, — веско сказал Дима.


* * *

Когда Дима проснулся, Гук стоял у плиты по пояс голый, жарил яичницу и напевал что-то джазовое. Какую-то очень известную мелодию — Эллингтона или Армстронга. Вид у него был довольный.
— Ну что, отпустило? — спросил Дима и потянулся.
Гук кивнул.
— Наверное, это все из-за перелета. Или из-за смены поясов.
Дима снял со стула толстовку и оделся. За окном было голубое ясное небо. Редкая погода для октября.
— Тебе майонез или кетчуп? — спросил Гук.
— Кетчуп, — сказал Дима.
Гук поставил перед ним кетчуп и вдруг сделал какое-то странное движение — слегка растопырил пальцы и посмотрел на свою руку. Как будто он давно ее не видел или как будто ему нравилось, что на ней пять пальцев.
— Прости, за вчерашнее, приятель, — сказал Гук, возвращаясь к плите. — Какое-то наваждение нашло.
Дима застыл.
— Ты раньше так не говорил, — сказал он.
— Как? — спросил Гук, не отрываясь от готовки.
— Не называл меня «приятелем».
— Разве? — сказал Гук.
— Ты говорил — амиго.
Гук рассмеялся и только теперь обернулся.
— Подозреваешь?
Линьков промолчал.
— Пойду, умоюсь.
Он сходил в ванную, умылся и, убедившись, что Гук (или тот, кто им притворялся) его не видит, прошмыгнул в комнату.
На диване лежало скомканное белье темно-зеленого цвета. Гук всегда спал очень беспокойно — после него простыня сворачивалась в жгут. Аквариум был выключен и занавешен наволочкой из того же постельного комплекта. Дима потянулся к наволочке, но тут же одернул руку. Ему вдруг представилось, что стоит ему поднять занавес, как он увидит Гука. Скользкого, земноводного, с нелепыми короткими лапками и большой сплюснутой головой. Он узнает его по отчаянному, мечущемуся взгляду, взывающему о помощи. Сердце у него заколотилось.
— Ты куда пропал? — раздался голос Гука. — Яичница готова.
Дима вздрогнул и обернулся — Гук (или тот, кто им притворялся) стоял в дверях.
— Слушай. Я, пожалуй, поеду, — сказал Дима, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Мне еще сестрицу в кружок вести.
— Как знаешь, приятель,  — сказал Гук.

После этого случая их дружба как-то разладилась. Они по-прежнему виделись в институте, сидели на бульваре, перемежая сигаретные затяжки глотками кофе из «Макдональдаса», но всегда в компании.
Внешне Гук оставался прежним. Но Дима не мог забыть того странного утра, когда он пел джаз и разглядывал свою руку. И все ждал какого-то поворота в его судьбе. Например, что однажды Гук напишет роман в русле магического реализма, а несведущие критики назовут его «вторым Кортасаром», и тогда Дима будет единственным, кто сможет оценить злую иронию этой формулировки.
Но Гук, наоборот, казалось, совершенно потерял интерес к писательству и неожиданно для всех бросил институт, даже не защитившись. Никто не знал почему. Может потому, что он действительно был просто Гуком — импульсивным, сумасбродным, богатым мальчиком. А может, получив вторую жизнь, Кортасар решил не расходовать ее на писательство. Такое тоже бывает.
Что касается аксолотля, то он до сих пор живет у меня. Собственно, он и внушил мне эту историю. Историю про идеального читателя.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments