dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Category:

Если не вернемся, считайте, что нам повезло.

Завтра мы улетаем в Солт-Лейк Сити, а оттуда едем в Йеллоустон.
С погодой на немного не повезло, все дни, которые мы будем там, будет дождь пополам со снегом. Ну когда будем подниматься наверх на перевал, только снег, там уже по-настоящему холодно. Так что несколько неудачное время мы выбрали для путешествия. Придется взять с собой для сугрева.

Вся территория этого национального парка, это кратер гигантского супервулкана, который, судя по некоторым российским публикациям, может в любой момент взорваться.


Вот как это будет.
Тогда от нас и от всех живых существ в радиусе километров трехсот не останется даже горстки пепла.

Это одно из мест, где мы побываем, если вулкан не взорвется раньше, Grand Teton.

Погибнем быстро и без мучений. За несколько мгновений.
Как пел Высоцкий, "так лучше, чем от водки и от простуд".



Нам по 69 лет. Впереди, если заживемся, склероз, немощь и прочие прелести. Пока что мы в полном порядке. Так что это не самый плохой вариант, не вернуться из этой поездки. Может быть в последние мгновения мы еще увидим гигантский столб пламени и он будет красивым?
Ну а если не повезет и ничего этого не случится, придется Вам и дальше терпеть мои графоманские усилия.

Т.к. выяснилось, что первый рассказ Жени Павловской понравился моему френду et0neja, оставляю ей и всем остальным, не мой, а действительно хороший текст еще одного рассказа Павловской. Она - не графоманка. Надеюсь, что и этот рассказ понравится.

Доллары для бедных


Аня была совсем ненормальная, даже немножко сумасшедшая. Спустя годы, проезжая на своей светлой «ауди» по тому паршивому куску Олстона, где она когда-то жила, искренне поражалась — как ее тогда принимали всерьез? Не видели, что ли, с кем дело имеют? Мозги полностью плыли. Накрасив поярче сухие губы, уходила из дома, якобы в супермаркет, сама же забредала в ближние скверики (боялась заблудиться в Америке), чтобы тайно от семьи рыдать. Два раза в одно место плакать не ходила — ненормальная же, сказано, была. Раз, зайдя подальше, обнаружила идеальный для плача дворик возле деревянного дворца-теремка с башенками и стеклянной дверью, украшенной медной пайкой. У киевской бабушки на дверцах буфета была такая же. Распахнешь эту дверцу — и снова пахнёт молочным детством, сушеными яблоками, корицей… На плюшевом газоне раскинул лапы холеный рыжий котяра. Сирень, изнемогающая от груза сизых слитков, хрупкие ирисы, столик под сине-зеленым полосатым зонтом. Вокруг столика просто так, даже не врытые в землю, стояли четыре белых стула, хороших (непонятно, почему никто не украл?), с ковриками сине-зеленых теней от зонта.

Собственная несчастность ощущается среди чужого уюта и красоты намного горше и слаще — контраст доводит до желаной точки кипения уже подогретую предварительной репетицией эмоцию. Ане было худо, просто очень паршиво. Но растравить и понежить свое горе как следует не успела — из дома выскочила, прикрывая голую грудь тявкающей моськой, баба в детской панамке и семейных трусах. Дикая баба затряслась, завопила злобно, тыча пальцем на выход из дворика. Чего орет? — хоть бы слово понять! Видимо, это был бабин личный дворик — кто бы догадался? Пусть даже так — жалко ей, что ли?

Все непонятно в этой стране. Нет денег, нет будущего, нет настоящего, нет языка. Есть муж в депрессии, сын в тяжелом возрасте и пожилая мать в глубокой эйфории. Это я, я, я во всем виновата! Как их теперь спасать? Я же их всех сюда привезла, доверчивых, беспомощных, глупых! Аня брела по улице и плакала, не утирая слез. Подошла черная, как Анина жизнь, негритянка и, ярко улыбаясь, залопотала — ну что им всем от нее надо?! Улыбайтесь отдельно! Она ведь никого не трогает, нет! И денег нет! И не понимает! Понимаете? — не по-ни-ма-ет!!!

Выносила ночью мусор, взглянула на небо и замерла. Месяц! Не родной, песенный, нечерноземный — горбушкой, а опасный, мусульманский — лодочкой. Без руля и без ветрил. Господи, куда нас занесло! Нет возврата! «Dead end» — вспомнила она табличку на уличном тупике. И с тяжелым сердцем выкинула мусор.

Русский муж Сережа с нерусской, дикой, неведомо как прилепившейся фамилией Мвздивалов на второй день приезда решительно лег на подаренный кем-то матрац, которому была назначена роль дивана, и больше не желал двигаться.

— Моя мама была права. Всегда повторяла: евреям покоя не было и не будет. Кочевое племя. Русский терпит — еврей едет… Это твоя, Анна, безумная затея, ты притащила меня сюда, в эту хреновую Америку — ну, и что теперь, мадам Колумб? Куда дальше, капитан, прикажете? Может, в Австралию? Кому я здесь нужен?

Аня тоже не знала, что теперь. Равно не представляла, куда она дальше Сереже прикажет. В Австралию к кенгуру не было сил. Послать на три буквы (это было бы справедливо) — так ведь сам не пойдет. А провожать некому. Кстати, интересный вопрос — кому он нужен? Нужен сыну Лельке — это по должности. Возможно, прозорливой Сережиной маме, оставшейся в заштатной Костроме исключительно назло безумной невестке. Наверное, нужен и ей — и то по привычке, по неизбывному, как горб, чувству долга перед абсолютно всеми. Любовь то ли прошла, то ли вовсе не было ее никогда. По молодости, в соответствии с гормональным фоном, показалось: вот оно — любовь-морковь, сильная мужская рука на хрупком плече, костер-гитара, восход-палатка, вдвоем по жизни заре навстречу…

Мираж рассеялся еще даже до рождения Лельки, но правильная Аня была приучена не бросать начатое. Практической, эстетической и сексуальной ценности русский филолог Сергей Сергеевич Мвздивалов со старым гастритом, юной лысиной, зреющей импотенцией, болезненным самолюбием и нулевым английским не представлял. Знание французского языка все только усложняло, ибо породило фонетическое презрение к шепелявым английским согласным, трудноразличимым гласным и отсутствию томных французских носовых.

Считалось, что у Анны отличная фигура («дар напрасный, дар случайный») и хорошая, люто ею ненавидимая профессия: инженер-строитель со стажем. Мосты и туннели. Равно как и фигура, никому не интересна. Мосты все построены, туннели прорыты, фигуру можете носить с собой, спасибо за внимание. Громадные деньги, целых пятьсот восемьдесят долларов, привезенные из России, оказались здесь сущей мелочью — меньше месячной платы за убогую квартиру, разделяемую с многодетной семьей тараканов. Садист-прожектор всю ночь долбил в окно спальни — Аня читала о подобных пытках в сталинских застенках. Зато тараканы были гостеприимны — всегда оперативно, в полном составе, с детьми, мамами и бабушками являлись приветствовать гостей, хотя в обычное время скромно пробегали по делам поодиночке. В ванной с мокнущего потолка маленькими изящными люстрами свисали поганки.

Нет, вовсе не такой оттуда мечталась Америка. Чеки, присылаемые благотворительной еврейской организацией, вот-вот должны были иссякнуть. Но даже их на оплату этой халупы хватало в обрез. Организованные для эмигрантов курсы английского имели два главных достоинства: бесплатность и имитацию минимальной деятельности. Сергей курсы надменно игнорировал. Аня ходила. Несложные грамматические конструкции она помнила еще со школьных времен, была тогда отличницей. Даже Future in the Past. Вот, стала отстающей — жизнь непонятна, люди непонятны, слова непонятны — «Боуэ-доуэ-зеа»! Вот и случилось с ней Future in the Past — «будущее в прошедшем». Уж лучше бы затраченные на ее напрасное обучение деньги выдали сухим пайком… Так вот, наверное, и буду здесь прозябать, глухая и немая. Кому плакать? На мужа надежды ноль, а Бог вряд ли с ее проблемами возиться станет, да и приставать к нему с жалобами неудобно без очереди. Не для того он в гневе языки народов смешал, чтобы потом это дело поправлять в порядке поступления претензий.

Аня отмахивала пешком километры. Убивала сразу трех зайцев: терпеливо распутывала змеиный клубок неразличимых улиц, экономила транспортные деньги и постигала английский по вывескам. Вывески и объявления — это был как раз тот самый английский, который нужен, а не «мой друг играет на скрипке очень хорошо. Его родители ездят в путешествия каждый год». Денег, видать, куры не клюют, вот и ездят каждый год от нефига делать… Больше всего Анне нравилась то и дело встречаемая на домах табличка «Open House». «Открытый дом» — переводила она, умиляясь широкому гостеприимству американцев. До чего трогательно и тепло! Приглашают любого прохожего зайти, подружиться, присоединиться к семейному торжеству. Открытый дом!

Нет, в России это просто немыслимо. Очень хотелось зайти, но стеснялась — не сумею поддержать разговор. Да и являться хотя бы без букетика неудобно, а денег на цветы — увы! На трамвай хватило бы. Однажды возвращалась с курсов вместе с рыжей разбитной харьковчанкой Ларисой. Лариска была старая опытная эмигрантка — жила здесь уже полтора года в семье брата, прибывшего в Америку целых шесть лет назад, подумать страшно. Аня считала, что английский у Ларисы был в полном порядке, могла бы и не таскаться на эти нудные курсы. Но той для каких-то невнятных финансовых целей была нужна справка, что она студентка. Аня излишним любопытством не страдала — надо так надо. По пути Лариса смешно рассказывала о сложных взаимоотношениях трехлетнего племянника Гришки с его ровесником пуделем Дерри. Погода стояла нежная и болталось легко. Проходя мимо таблички «Open House», Аня расхрабрилась:

— Давай зайдем, а? Открытый дом. Наверняка симпатичные люди, раз всех приглашают.

— Ты что, уже покупать собралась?

— Что покупать? Причем тут «покупать»? Мы как бы в гости. Ненадолго, конечно. Поздороваемся, познакомимся, а есть там ничего не будем. Неудобно. Ну, может, чашку кофе с бутербродиком только.

— Ну ты совсем, Анька, — Лариса обидно захохотала. — Ведь это же, дурная, объявление о продаже дома! Ты даешь! Хочешь — зайди и приценись. Только лучше со своим брокером. Ну как, решилась? Брокер уже имеется? А то помогу, у брата знакомый есть. Готовь гроши!

— Пошутила я, — буркнула Аня.

Чертова Америка!

Лельку определили в школу — вечером явился мрачный, с фингалом под глазом и заявил, что больше к этим уродам не пойдет. Училка — жопа, даже фамилию Мвздивалов правильно не может произнести, глаза выпучила, пыхтит, надувается, вся бордовая как свекла — Мудал… Зивал… Видал… И английский ихний дурацкий. Нас в школе Светлана Васильевна по-другому учила. Брюки ваши говеные в стрелочку больше не надену. Сами носите! Буду смотреть телик и жрать мороженое, пошли все! Фак ю олл! — изложил он планы на будущее, блеснув заодно новым английским выражением.

— Плоды вашего, тещенька, тонкого воспитания, — процедил, не вставая с топчана, отец семейства. Видимо, энергичное местное присловье он все же понял. Заметен прогресс.

Зато мама Дора (она же тещенька) была в восторге от всего. Быстро организовала себе двух приятельниц — боевито накрашенную, обильную фигурой блондинку Генриетту Матвеевну и мальчикового размера Нину Юрьевну, которая стала звать Аню противно — Нюточкой. Умудрилась завести шашни с бандитского вида соседом-уругвайцем, и тот приволок ей залог дружбы народов, здоровенную пластмассовую корзину бытовой химии — надежный Анин аллерген. От одного взгляда на руках высыпает. Отличавшаяся всю жизнь завидной беспечностью мама радовалась доступности и дешевизне деликатесов — говяжьей печенки, куриных крылышек и сгущенки. Пугая прохожих, шумно умилялась розам на обочинах, снующим всюду наглым белкам. Удивлялась отсутствию прописки, пятой графы, бездомных собак, неотключению на профилактику горячей воды. Вообще гуляла по полной программе. Ей оформлялась пенсия, и мама Дора собиралась обеспечить на эти деньги пышное процветание всей семьи.

Пестрая Генриетта Матвеевна учила маму жить.

— Не волнуйтесь, Дора Марковна! В Америке все исключительно просто. Через месяц я вас сделаю настоящей американкой, вот увидите! О’кей! Никаких отчеств, всех надо звать по имени, это так удобно, — ворковала она. — Здесь все зовут меня Гетти. Я действительно потрясающе молодо выгляжу. О’кей? Забудьте про магазины, летом здесь везде ярд-сейлы, это что-то необыкновенное. Американцы — они же, как малые дети, ничего не понимают. Представьте себе, когда меняют жилье, то вещи вообще не перевозят. Не как нормальные люди, честное слово! Всё, буквально всё, за ничего распродают, просто даром. Вы видите мои серьги? — натуральная бирюза в серебре. В прошлом году за пятьдесят центов купила. У меня прекрасный вкус. В Виннице мне портниха шила такие платья, все думали, что из Парижа. А Сабиночке, моей кузине — она чудная, изумительная, просто красавица, только не замужем, я вас обязательно познакомлю, — так ей просто так, бесплатно дубовый стол отдали почти новый, только с краешку немного отколото, ярд-сейл уже кончался, а им, видно, сильно некогда было. О’кей. А в магазине такой вы не представляете сколько стоит. Нечеловеческие, просто зверские деньги! Я вообще не понимаю, почему эти американцы всё в магазинах покупают. Продукты надо брать только на рынке. И конечно, торговаться! Торговаться надо обязательно. О’кей? Моя Сабиночка, я вас с ней познакомлю, всегда так торгуется! Вы не поверите, какая она красавица — нос в точности как с древнегреческой вазы! Даже специально прическу, как на вазе, делает… Это ваш сынок? Интересный! — кивнула она на курящего на матрасе Сережу. — Он не женат случайно?.. Ах, зя-я-ять…

Сережа зажмурил глаза, страшно заскрипел зубами, рванулся в туалет и хряснул дверью так, что посыпалась штукатурка, и залилась лаем возбудимая псина уругвайца.

— Ну, мне, пожалуй, надо спешить, о’кей, было очень-очень приятно, Дорочка! — прокуковала Генриетта Матвеевна и, не прекращая издавать птичьи звуки, бросилась искать свою сумку.

Через неделю позвонила Нина Юрьевна.

— Нюточка, поздравляю, вам повезло, есть прекрасная работа. Как раз для вас. Уборка. Раз в две недели. У чудной американской старушки Нэнси, она даже по-русски немного понимает, в Польше когда-то жила. Вам очень понравится!

Аня не была твердо уверена, что карьера уборщицы в самый раз для нее. Но ничего лучшего пока не вырисовывалось. Горизонт был пуст и безвиден.

Востроглазая невесомая старушка Нэнси Штейнбик оказалась чудовищно общительной. Аня, не имея путей отступления, мало-помалу стала понимать ее английский, сдобренный польским акцентом и спонтанными вбросами русских слов. Необходимо было хоть как-то реагировать — и Аня робко заговорила. Это было не очень стыдно, старушкин английский тоже ведь не бог весть что… За двадцать пять долларов надо было убрать две комнаты, плотно забитые фарфоровыми фигурками пастушек, амурчиков, кошечек, козочек, вазочками, рамочками с фотографиями, салфеточками, тарелочками, вышитыми подушечками, фаянсовыми горшочками с фиалками. «Настоящий европейский стиль», — гордилась Нэнси. Хорошенько вычистить плиту, тостеры и миксеры на кухне, пропылесосить ковры и мебель, параллельно выслушивая рассказы миссис Штейнбик о трех ее покойных мужьях, двух способах приготовления морковного кекса, о прошлогодней операции на сердце с демонстрацией кучки веселеньких, как елочные конфетти, таблеток — их миссис Штейнбик забрасывала в рот горстями через каждые шесть часов. Аня управлялась со всеми этими делами за три часа и, унося честно заработанные в поте лица доллары, прикидывала, сколько дней они смогут питаться на эти деньги. Если с умом тратить, не швырять, как Билл Гейтс, деньги на всякие деликатесы — «пепси-колу» там, мороженое, колбасу, а варить суп, то дня четыре, а то и целых пять.

Милейшая миссис Штейнбик, неиссякаемо болтая, семенила за русской уборщицей по пятам. Однажды Аню озарило: старушка же опасается, что прислуга того и гляди что-нибудь слямзит. Сунет в карман фарфорового барашка или деревянного петушка — и ищи ее потом. Кто за этих понаехавших нищих и диких эмигрантов может поручиться? Аня вспыхнула:

— Не волнуйтесь, миссис Штейнбик. За мной следить не надо, я по квартирам не ворую. Моя специальность — срезать кошельки в транспорте.

Штейнбичиха дико всполошилась, отскочила, трясущимися руками сунула в рот неурочную таблетку, пролив воду на скатерть, и предложила Анне сегодня спальню не убирать, но, конечно, конечно, она заплатит как за полную уборку, она понимает, что милая Эна потратила свое время и вправе расчитывать на ожидаемое вознаграждение.

Аня облаяла себя кретинкой безмозглой, выключила пылесос и приступила к трудному делу — доводить до сознания старушки, что это была шутка. Такая русская шутка. Юмор, понимаете, юмор такой, миссис Штейнбик. Я никогда не ворую кошельки и безусловно уберу вам сегодня, как всегда, и спальню и прихожую.

Перед Пасхой повезло — возникла денежная работа, снова от Нины Юрьевны. Надо было за два дня довести до блеска двухэтажный дом пожилой одинокой миллионерши Бетти. Раз в год, на Пасху, она принимала у себя родственников. Натертый паркет, хрустальная чистота окон, не говоря уже об арктическом сиянии унитазов и раковин — все должно было соответствовать высокому статусу хозяйки. Судя по всему, остаток года не требовал подтверждения статуса, в миллионершином доме царила первобытная грязища. Кухня завалена заскорузлыми сковородками, пустыми картонными коробками, отсыревшими газетами, пол не мылся, можно держать пари, с прошлой Пасхи, ковры покрыты белесой паутиной кошачьих волос.

Коротконогая, широкобедрая хозяйка, в отличие от птички-щебетуньи Штейнбик, зря не болтала, а полковничьим басом швыряла приказы: вымести, убрать, вымыть, протереть еще раз. И вон там тоже! Аня мела, убирала, протирала и второй, и третий раз. Первый день — верхний этаж, удививший парностью помещений. Две спальни (для одной-то!), две ванны (по очереди она, что ли, в них моется?), два набитых хламом чулана. Плюс еще пустая комнатуха с подушками на полу, откуда при появлении Ани приветственным салютом вспорхнула серебристая стайка моли. Чувствительный нос Анны страдал от запаха затхлости и того специфически едкого и тоскливого, чем в любой стране пахнет жилище старого, неопрятного и скупого человека.

Сдвинуть похожую на хозяйку приземистую кривоногую мебель, пройтись по ней полиролью, пропылесосить ковры и диваны, закинуть в стиральную машину простыни, отмыть полы и окна, отдраить до снежной белизны покрытые скользким коричневым налетом ванны и унитазы. Одиннадцать часов, не разгибаясь. Разламывается спина, руки вспухли, зудят от химикатов — аллергия, подруга дней моих суровых! Уф, один день позади! Завтра — убрать первый этаж. Кухня, гостиная, столовая, туалет — мало не покажется. Ничего, потерплю, зато уйму денег заработаю — тут аж долларов на сто пятьдесят по скромному счету за такую прорву работы. А может, и больше.

Через несколько лет, перейдя в уважаемый разряд «хай мидл класс», то есть людей с доходом, позволяющим иметь дом с бассейном, ходить на концерты, не помнить, сколько пар обуви валяется в шкафу, и отдыхать зимой на Карибах, Аня поняла, чем вредна бедность. Нет, не оскорбительным жильем, не барахлом из смердящего старьем магазина Армии Спасения, не вредной дешевой и жирной едой. Бедность — ядовитый аллерген для души, если, конечно, ты чувствуешь на себе клеймо бедности, горб бедности, запах бедности. Аня ощущала это всей кожей, каждой своей несчастной клеточкой. Даже сны убогие снились. Отравленная нищенством, она напряженно думала о деньгах, лелея постыдные фантазии на тему: «что бы я делала, если бы у меня был миллион?» Она бы знала, что делать…

Вот и утром, плетясь к богачке Бетти, мечтала о том, как, получив целых полторы сотни, не станет их тратить на еду, а купит наконец Лельке джинсы «Ли», пусть, дурачок, радуется. Себе, так и быть, туфли, которые бы не натирали косточку на пальце, маме Доре — большую кастрюлю для супа. Давно присмотрела. А если что-то останется, то французский сыр для Сережи. Осуждая в целом Америку, он все же отыскал в ней небольшие оправдательные моменты — сыр бри, сыр горгонзола, пиво «Будвайзер» и газету «Новое русское слово». Остальное ни к черту не годилось и раздражало.

Новая профессия (cleaning lady это здесь называлось — «леди по уборке», неплохо придумано, а? Леди!) наложила-таки на Аню отпечаток. На улице, в метро, даже моясь под душем, она представляла как ловко теперь сможет убрать свою собственную квартиру, если эта квартира когда-то в ее жизни появится. Что вряд ли, конечно. Все уголочки чисто-начисто вымоет, все дверные ручки пастой надраит, она знает, где продают отличную пасту. Все карнизы специальной мягкой щеточкой обметет. Только, пожалуйста, пусть квартира небольшая будет, чтобы не девять часов подряд надрываться. Гостиная и две спаленки. Кухня, конечно, вся из светлого дерева, а пол кафельный — мыть легко, можно даже без химикатов. И обязательно балкон с выгнутыми в виде вопросительных знаков чугунными прутьями и со свисающими плетьми огненных настурций — она такое фото углядела в глянцевом журнале «Décor», подаренном Генриеттой Матвеевной: «Изучайте жизнь, Анечка». Ох, какой журнал!

Так… беру вот этот кожаный кремовый диван и стеклянный низкий столик со страницы двадцать три! Нет, передумала, диван вон тот, цвета переспелой вишни, на следующей странице. А столик, нет-нет, не убирайте, оставьте! И вот ту плоскую керамическую вазу — посажу в нее цветочки имени меня, анютины глазки, как на странице сорок второй. Убралась, скажем, переоделась во все легкое, светлое и вышла с журналом на балкон — не леди по уборке, просто леди — с кофе (розовая английская чашка на девятой странице)… Без балкона и настурций Анна решительно не соглашалась — и не просите, и не уговаривайте даже!

«Моя интеллектуальная деградация, — утешала она себя в коротких антрактах, — это просто защитная реакция от стресса. Самотерапия. Даже анестезия. Стало быть, не страшно, даже немного полезно об этом думать. Ничего страшного. Стыдиться нечего». И, успокоенная, продолжала страстные игры в собственную квартирку со спаленками. Любовалась узорной решеткой балкона. Кресло на балконе пусть будет белое, плетеное, как в том дворе, куда плакать ходила. Шторы — шелковые, тяжелые, как у Бетти, только не розовые, а бледно-оливковые. Их благородную шершавость она чувствовала даже на ощупь, отчего внезапно пугалась — вдруг вправду уже свихнулась? Нет, это сейчас никак нельзя себе позволить. Время не подошло. Да тьфу! Господь с ней, с квартиркой, нет — и не надо. Думать о долларах — и то безопасней. Зеленый Вашингтон, и все тут! По крайней мере, не чревато осязательными галлюцинациями.

Купив через шесть лет в уютном скучном пригороде собственный дом, она наняла для уборки двух крепких бразильских молодок, знающих себе цену — брали в час втрое больше, чем платила миссис Штейнбик.

Катком прокатились по Анне шесть каторжных лет, в которые вместились и уборки, и посещение вечерних компьютерных курсов в колледже, череда работ и увольнений, изобретений велосипеда, и ломления в открытую дверь, и попытки перебить плетью обух, закалившие ее, как рабочего мартеновского цеха. Мучительное вживание в неподатливый английский (а ну, давай, гад, кто кого, — сжав зубы, цедила Аня телевизору) и вечный страх за Лельку. Он вел нелегкую личную борьбу за свободу и независимость, которая приносила свои, неожиданно и весьма чувствительно падающие на голову, плоды. Шесть лет Аня ломала себя, выкручивала душу, как акробат тело, стараясь угадать, как хоть немножко понравиться этой стране. Работа в фирме, на которой за три года она выросла до менеджера, досталась ей неожиданным образом и с той стороны, откуда менее всего можно было предполагать.

Мама Дора жила отдельно и полюбила путешествовать. Дважды в год Аня брала ей путевки в русском агентстве, каждый раз вспоминая «мой друг играет на скрипке очень хорошо. Его родители ездят в путешествия каждый год». Раздавшийся в талии Сережа жил по строгому плану: треть суток лежа мыслил, треть спал, треть сидел у компьютера и, жуя что попало, «занимался творчеством» — надалбливал указательными пальцами статьи в русскую газету о глобальном падении нравов, упадке экономики, росте коррупции и ядовитости пищи. Между Сережей и Лелькой шли тяжелые бои за компьютерное время — они, похоже, сравнялись в умственном развитии. Пришлось купить второй компьютер, после чего война продолжалась с небывалым ранее ожесточением уже за место у нового компьютера.

Аня целый день на взводе: менеджер большой фирмы. Плюс отнимающий время вялый роман с хорошим женатым человеком Джоном, в друзья ни по каким параметрам не годящимся и на скрипке не играющим. Разве можно ему сказать: «А помнишь?..» Не помнит он, откуда? И не читал Пастернака, не слушал Высоцкого, и мультяшки в детстве другие смотрел, и папу его из партии с позором не выгоняли, и кроссовки у фарцы с переплатой не добывал. Ну сводит в ресторан, ну проконсультирует по поводу налогов, акций и займов. Даже в постели чувствуешь, что приличный, что женатый, что борец за постылое равенство полов, что всем телом либерал. Что, нетушки, не играет, увы, на скрипке. И никогда не будет. Надо бы, конечно, честно объясниться и разбежаться, но вдруг обидится, впадет в депрессию — и так у него с самооценкой не очень-то…

Всю жизнь Ане не везло в любви — попробуй не будь от этого фаталисткой. Разве что вот Димка, нелепый такой был, со старшего курса… Да что вспоминать — стыд, глупость, наваждение, мираж. Ушло, ушло, ушло. Не было… Увела подруга, толстая Светка — подошла, взяла за руку и легко увела… А она, идиотка, боясь унижения, не бросилась вслед, не заплакала, не оттолкнула разлучницу…

С чего это я вдруг вспомнила? Кстати, который час? — с утра на работу. Ох, ни на что нет ни минуты! Смешно — собиралась когда-то обметать уголочки, чистить плиту. Слава богу, не перевелись еще нелегалы из Бразилии!.. Мечтала о балкончике с узорной решеткой. В сущности, неплохое было время. Всего хотелось, на любую чепуху ахала, новые босоножки на кровать ставила — любовалась…

Куцый остаток Аниного времени тратился на мазохизм — расковыривание незаживающих болячек вины перед неработающим Сергеем (все же муж, а я его не уважаю, даже изменяю), перед Лелькой в возрастных прыщах и амбициях (мальчик взрослеет, это так трудно, а я весь день на работе), перед меланхоличным котом Кузьмой (прошлым летом оскопила животное, каково ему) и даже перед полностью всем довольной мамой Дорой (к моему приходу жарит оладьи, а я эту еду уже есть отвыкла)…

Однажды в поисках квитанции об уплате налогов наткнулась на свою фотографию времен приезда в Америку.

Дурочка, романтическая размазня. Глаза, как у побитой собаки, кривая улыбка, дурацкое платье в голубой горошек. Еще до эпохи компьютерных курсов в колледже. Эпоха, пожалуй, уборок. Птичка миссис Штейнбик, миллионерша Бетти.

Бетти — это, между прочим, этап. Помнится, кроме ее миллионерских кухни-столовой-гостиной-ванной пришлось едучей пастой довести до блеска гору почерневшего столового серебра. И на втором дыхании, то есть на последнем издыхании, начистить опухшими, зудящими руками пакет картошки величиной с тумбочку — хозяйка, очевидно, планировала сделать ее коронным блюдом застолья. Вечером Бетти, отвернувшись и пошуршав в кошельке, королевским жестом протянула Ане две мятые двадцатидолларовые бумажки…

Что? Сколько? Не может этого быть! Сорок долларов за почти двадцать часов каторжной работы?! Всего сорок?.. Аня в растерянности продолжала глупо стоять посреди кухни, держа деньги на весу двумя пальцами. Как-то не получалось положить их себе в сумку. Бетти тут же все поняла: «Я вижу, вы не торопитесь, Ани. Тогда уж заодно выгребите прошлогодние листья из-под веранды и соберите в бумажные мешки. Вам это будет нетрудно». Онемевшую Анну окатило волной злое вдохновение, и она совершила свой первый в Америке настоящий поступок (пожалуй, даже Поступок с большой буквы).

— Бетти, существует такой обычай: дарить перед праздниками бедным деньги. Вот, возьмите, — и аккуратно положила две позорные, жгущие руки двадцатки в карман Бетиной блузки, — это от меня, благотворительность.

— Спасибо! — скроила улыбку, Бетти, засовывая деньги поглубже в карман, — бумажные мешки для листьев лежат в чулане, вы там найдете…

Аня молча вышла с каменной спиной, специально не хлопнув дверью — это было бы недостойно ее королевского поступка. Листья потерпят — ничего, выгребет другая дура… От ярости жгло глаза. Пройдя полквартала, заново проиграла всю сцену, и на нее напал хохот — до слез, до икоты. Месть, что и говорить, блестяще провалилась, Бетти не пошатнулась. Но зато она, Аня, идет легко, дышит свободно — гордая и не униженная. А у старухи будет несколько миллионов плюс сорок долларов ее, Аниной, милостыни. Да, судари, да — именно милостыни!!! Именно так! Бетти это, ясное дело, безразлично, у нее орган стыда атрофирован. Но я — я-то буду помнить об ее позоре всегда! Жаль, что я не была в светло-серых замшевых перчатках, до чего было бы аристократично после этого их брезгливо снять и небрежно выбросить в урну. Анна про это читала в одном романе. Почти выветрившийся аромат классики девятнадцатого века, подпортившей многим жизнь, время от времени ударял ей в голову то сентиментальным штампом, то неадекватной реакцией на простые явления жизни… В сумке завалялись четыре доллара с копейками, и она — эх, была не была! — решила на радостях кутить широко, напропалую, по-гусарски. Купила себе фисташковое мороженое, а Лельке пузырчатую жевательную резинку «бабл-гам» — гадость ужасная. Когда из его рта вдруг постепенно выдувался мокрый розовый пузырь, она отворачивалась — тошнило. Переходя дорогу, счастливая Аня снова громко захохотала.

— Мэм, вы в порядке? — участливо спросил полицейский.

— Да, сэр, спасибо, я в полном порядке! Все прекрасно! Замечательно! — заорала Аня.

Полицейский с сомнением покачал головой и долго смотрел вслед…

Действительно, крепко не в себе была: неустойчивые эмоции, театральные поступки… Впору было бежать к психотерапевту, да не понимала этого тогда. Анна вздохнула и погладила старую фотографию. А теперь бы смогла так?.. Вряд ли! Расстроилась, даже всплакнула, плюнула на дела, отменила визит к массажистке, сварила крепкий кофе и съела целых пять шоколадных конфет с ромом, чего уже два года себе не позволяла — обязана быть в хорошей форме.

Уже после программистских курсов, три года назад, позвонила Нина Юрьевна, строгий контролер, добрая фея. Как нарочно, в тот момент, когда Аня осуществляла разборку с вымахавшим на голову выше отца Лелькой. Он в очередной раз осчастливил скверными оценками по математике и запиской учительницы о драке в школьном дворе. Дополнительно раздражал Сергей, требовавший, чтобы этот балбес отвечал по-русски. Балбес не желал общаться ни на каком языке. У Анны, отбарабанившей восемь часов бухгалтером в супермаркете, откуда давно пора было увольняться, раскалывалась голова. Чирием набухал семейный скандал.

— Алло, Нюточка, помните Бетти, у которой вы пять, кажется, лет назад так чисто убрались? Она вас помнит.

Звонок был совершенно некстати, да и с чего вдруг Нина Юрьевна завела про эту Бетти? Старая идиотская история.

— Надеюсь, она меня помнит, — холодно процедила Аня. — Ей что, снова нужна уборщица? Я, как вы понимаете, вряд ли подойду в этом качестве.

— Почему уборщица? Нет-нет, Нюточка! Я ей, конечно, рассказала, что вы теперь ого-го! — программист с дипломом! Она, добрейшей души человек, поговорила о вас со своим племянником, в его фирме требуется именно такой специалист.

В четверг в десять утра у вас интервью, Томас его зовут, он вас будет ждать. Запишите адрес. Вы не опоздаете? Опаздывать нельзя. Томас, Томас, не забудьте. Нюточка, у вас есть деловой костюм? Лучше серый или темно-синий. Но ни в коем случае не голубой. И ниточку бус. Туфли на среднем каблуке и колготки обязательно. Если нет — непременно купите. А блузочку…

Никогда не знаешь, чего ждать в этой Америке!

Аня громко захохотала, как тогда. Как в тот вечер, когда уходила от Бетти, швырнув ей в лицо позарез нужные сорок долларов.

— Ты что, ты что?! — всполошился муж.

Аня вспомнила, что за все это время она хохотала лишь два раза. Улыбалась, конечно, каждый день — по обязанности, как на работе принято.

На другой день после подписания контракта Аня послала Бетти букет белых роз. За сорок долларов ровно.
На всякий случай. Поставлю-ка я ссылку и на последний образец моей графомании. А вдруг действительно...
http://dandorfman.livejournal.com/929713.html
Tags: yellowstone
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments