dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Category:

Гений и злодейство. Продолжая тему.



Они неплохо смотрелись вместе.

Я не уверен, что завершу полностью текст сегодня. Может быть еще понадобится третья часть.
В этой части я постараюсь обратить внимание на некоторые куски текста Пекуровской.
Для того, чтобы показать, что претензии к ней не совсем справедливы.
Я даже напомню о претензиях моих оппоненток, процитирую их.
Но... прежде чем начать цитировать, хочу сразу ответить на тот вопрос, который сам себе задал в первой части, а именно: почему мои собеседники текст Пекуровской воспринимают намного суровее, чем, скажем, книгу Тамары Катаевой, которая в своей "Анти-Ахматовой", разрушает миф созданный самой Ахматовой и ее поклонниками?
Ну ответ очень простой, Вы его и сами знаете. Тамара Катаева не имеет никакого отношения к Ахматовой и Пастернаку. Она просто литературовед со своим взлядом на этих людей, вот и все. И ее в предвзятости связанной с такими мотивами как месть или оскорбленное самолюбие упрекнуть нельзя.
Ася Пекуровская - первая жена. И поэтому, ее, как раз можно. И так можно, что почти все ее критики именно это и видят в тексте. Попытку отомстить покойнику за былые обиды. Отсюда, и отношение.
Я не могу согласиться с такой трактовкой текста Пекуровской. Для этого он слишком хорошо написан, слишком убедителен.
А самое главное, в нем высказывается много мыслей к Довлатову отношения в общем-то не имеющих. Если Довлатов и упомянут, то упомянут в качестве примера Пекуровской известного. В принципе, книгу Пекуровской можно вообще переписать, выбросив из нее Довлатова. Но мысли Аси о природе литературного творчества и о тяжкой ноше литературного таланта вполне оригинальны. И она могла бы эти мысли подкрепить другими примерами.
Разумеется, сама Пекуровская имела в виду Довлатова, другие примеры бы ее не устроили. Тем не менее, автор не всегда знает, зачем он написал тот или иной текст. А потомки, если книга осталась в веках после смерти автора, вообще понятия не имеют о том, что сам автор хотел сказать в своей книге и не хотят понятия иметь. Они видят то, из-за чего они, потомки, эту книгу читают и перечитывают.
Примеров сколько угодно. Сервантес писал пародию на рыцарский роман. Он просто хотел высмеять эти романы и заодно повеселить читателей. Он не знал, что пишет самый великий роман во всей мировой литературе.
Роман переведенный на все языки Земли, которые имеют письменность. Роман, который мы сегодня читаем совсем не как пародию. И совсем не веселимся. Если бы Сервантес обо всем этом узнал, он был бы сильно удивлен.
Свифт писал своего "Гулливера", как политический памфлет.
Он имел в виду совершенно конкретных людей, своих политических противников. Он думал, что "Похождения Гулливера" будут орудием в политической борьбе, и совершенно не будут иметь какое-то общее значение. Наверное, когда "Гулливер" был опубликован, некоторое время этот текст действительно кому-то нравился, а кому-то не нравился, как политический памфлет. И, может быть, политические противники Свифта и его друзей действительно себя узнавали. Но... разве нас теперь интересует то, что интересовало Свифта?
Разве мы знаем, кого он там вывел на чистую воду, кого высмеял? А главное, разве мы хотим это знать? Какая нам разница с кем он тогда воевал. Мы читаем его книгу совсем с другой целью. Ограничусь только этими двумя примерами, хоть Вы сами можете назвать еще много подобных книг. То же, с мемуаром Пекуровской. Если он переживет наш век и его будут переиздавать в следующем, то мало кто будет искать там доказательств, был ли Довлатов великим писателем или был графоманом.
Более того, первая цитата из Пекуровской, которую я напомню тем, кто ее читал и покажу тем, кто не читал, будет не о Довлатове.
Там будут фигурировать другие имена. Хоть и Довлатова Ася тоже вспомнит, но только как одного из.
Но, как говорится, два в одном. Мне еще вот для чего понадобится первая цитата:
Я раcхожуть со своими оппонентками в оценке стиля Пекуровской. Т.е. того, не что написано, а того, как написано. Конкретно, Тамара Катаева о стиле мемуара написала у себя в ЖЖ в ответ на мое замечание, что "Только подукт уж слишком диетический." Т.е., ей не хватило специй. А Юлия Глезарова уже у меня в ЖЖ, во-первых отказала Пекуровской в литературном таланте: "Да нет там таланта литературного, есть обида и зависть. А эти чувства не могут быть основой для талантливой книжки".  И еще она обвинила Пекуровскую в тяжеловесном слоге: "Я через ее сложноподчиненные и сложносочиненные пассажи пробралась только потому, что люблю Довлатова и мне интересно прочитать о нем."
В цитате, которую я привожу, по-моему, достаточно специй, например, попрошу Тамару Катаеву обратить внимание на отнюдь не академическую фразу: "Мне скажут, а хули собственно, писателю изображать..." и т.д. С этой фразы я начну цитату.
С тяжеловесностью стиля, обвинением Глезаровой, я бы тоже поспорил. Да, фразы довольно длинные, но они достаточно рванные, ритм их меняется, отсюда нет ощущения тяжеловесности. Но, главное, все-таки не стиль, стиль это так, побочно, главное, что пишет Ася очень интересные вещи, касающиеся не одного Довлатова, а практически всех людей, которых в качестве наказания природа или Б-г, наградили литературным талантом. И особенно обратите внимание на Зигмунда Фрейда в конце цитаты, потому что это будет важно для того, что я напишу в финале, там, где я сделаю окончательные выводы. Кстати, я уже вижу, что сегодня это у меня не получится, а значит третья часть, там где будет разоблачение и Пекуровской и Катаевой, появится только завтра. Катаева ни за что не догадается, как я ее разоблачу, вернее, как разоблачу ее тексты. И Пекуровская тоже не подозревает, что она написала. Об этом знаю только я, а завтра узнаете и Вы, мои читатели. Итак, стр. 307 мемуара Пекуровской.

Мне скажут, а хули, собственно, писателю избегать своих дорогих сердцу и недешевых в прочих отношениях амбиций? Писатель, можно сказать, призван к тому, чтобы нет-нет да и поамбициозничать, а потом взять и выстроить себе один нерукотворный памятник по образу и подобию леонардовского «Коня», не больше и не меньше. А потом сразу же другой. То бишь другой памятник. Поэтому начать действовать следует загодя, скажем, четырнадцать лет загодя, как Леонардо начал со своим конем. Охотно соглашусь.
Однако при сравнении, от которого несусь, как Камю от чумы, возникает такая центростремительная сила, при которой оказывается, что нерукотворный памятник, который сколупал себе Гоголь или, скажем, Леонардо и Камю, был выслащен другой помадкой или другой карамелькой, нежели тот, с которым попивали свой чай вприкуску с нами за нашим пиршеским столом аристократ плоти Набоков или демократ духа Довлатов.
И тут дело даже не во временных или пространственных реалиях, даже не в том, что Набоков, как отчасти и Довлатов, видел в своем зеркальном отражении сплошную бочку меда, которой не могли, как ни старались, разглядеть в нем другие, а в других тот же аристократ плоти видел ту ложку дегтя, которая упрямо исчезала с его горизонта при безучастном взгляде на себя. Дело, повторяю, не в реалиях, а в мечтах и фантазиях и в некотором смысле даже в моделях и модах. Набоков, например, носил свои амбиции под апплике, то есть по стандарту римских патрициев, живущих этажом выше исполнителей комедийного жанра, а рисовал себя, на манер египетских фараонов, только в фас, хотя профиля вовсе не был лишен.

Не сомневаюсь, что Зигмунд Фрейд, чей портрет в нашей гостиной ни аристократ Набоков, ни демократ Довлатов в упор не замечали, мог бы отыскать у обоих океан прочих особенностей за пределами римских и египетских канонов. Однако даже в отсутствие Зигмунда Фрейда набоковский памятник, как, впрочем, и довлатовский, страдал притязательностью сахарной болезни, которая, будучи неизлечимой, капризно требует постоянного лечения. При этом сам Набоков отрицал все, что имело свойство быть отрицаемо.
Вообще, Пекуровская много в этом мемуаре пишет о Набокове. И знаете, пишет она о нем так же жестко, как и о своем первом муже. А ведь ей с Набоковым точно нечего делить. Она не была с ним знакома и никак с ним не пересекалась.

Из этой цитаты Вы видите, что мышление Набокова, которого она знала только как писателя, тоже характерный пример мышления и комплексов талантливого литератора. Довлатов в данном контексте ей понадобился не как первый муж, с которым сводят счеты, а как еще один пример. И так практически везде в последней трети книги, Ася пишет не о своем первом муже, а о литературе и литераторах.
Подкреплю это еще одной цитатой. Опять же, два в одном, во-первых, в этой цитате снова герой - не Довлатов, а значит это подтверждает мою мысль, что книга к своему финалу пришла почти без ее главного героя, а во-вторых, я первой части этой записи рассказывал о предшественниках Катаевой, которые интересовались ААА без почтительного придыхания.
Вот и Пекуровская именно таких предшественников вспоминает:
Страница 381 - мемуара Пекуровской.

У Александра Жолковского вышла статья со скромным названием: «Анна Ахматова — пятьдесят лет спустя», где с присущим автору блеском демонстрируется закулисная драма жизни одного мифотворца. Не будучи в центре эмигрантской жизни, я узнала о существовании этой статьи по силе взрывной волны, которая докатилась даже до нашего провинциального городка. Соборная эмигрантская толпа, равно как и соборная толпа отечественных интеллектуалов, злопыхательствовала в адрес автора, осмелившегося посягнуть на святая святых — авторитет мифотворца, кавалера прогрессивной премии Этна Таормина и получательницы оксфордской мантии доктора философии.
У Жолковского речь идет об авторитете Анны Андреевны Ахматовой. Однако я полагаю, тут речь может пойти об авторитете всех наших героев-мучеников. О Пушкине, декабристах, Достоевском, Солженицыне, Пастернаке, Бродском и, представьте себе, даже Довлатове, вслед за которым вышагивает многострадальная русская интеллигенция как в эмиграции, так и в собственном отечестве. Шествие продолжает многострадальный русский народ и замыкает пострадавший от красного террора монархический престол. Всех их объединяет ореол элитарности и ореол тайны. Все создавали свои «институты» в согласии с устоявшимися клише христианской соборности, где бедность есть, в сущности, богатство, где «я» есть одновременно и «мы», где за «стоическим самоотрешением» проглядывает «нарциссистское самолюбование», где проповедь индивидуальности всегда и неожиданно оборачивается подавлением той же индивидуальности.
Казалось бы, становится понятным, почему на Жолковского набросились решительно все. Он посягнул на элитарность и избранность не только объекта своего исследования, но и всех и каждого из своих читателей, занятых созданием собственных мифов по образцу мифотворчества их кумиров. Но и тут возникают некоторые тонкости. Во-первых, Жолковский отказался от пафоса поляризованных абстракций, влитого не одним поколением наших религиозных философов прямо в кровь каждому российскому интеллектуалу, заменив его эффектом «стокгольмского синдрома», согласно которому «жертвам свойственно принимать точку зрения своих властителей...».

Таким образом, «жизнетворческий перформанс», неотделимый от ритуала оценки такого «перформанса» господами номенклатурной свиты, неизменно присутствующей при создании мифа, будь то ахматовской, будь то свиты господ советской партократии, и есть начало истории культа, культа ахматовского, культа монархического, культа генералиссимуса и даже культа анонимного, на который вот-вот и вскочит вчера малоизвестный, а сегодня довлеющий над всеми умами охотник до человеков Сережа Довлатов.

Вторая тонкость заключается в том, что «сила господствующих мнений не в их аргументированности, а в их принятости», как говорит пророк Жолковский, сам оказавшийся жертвой своего пророчества. «Ритуально-мифологическое» мышление, являясь общепринятым, не допускает никакого другого мышления. Сегодняшний читатель убежден, что Ахматова была вдовой Гумилева, и тот факт, что Гумилев, разведясь с Ахматовой, женился на Энгельгардт, для большинства читателей означает пренебрежительно малую поправку, которая лишний раз доказывает преимущество мифа перед фактом.

Мне кажется, и Жолковский и сама Пекуровская вполне в духе будущей книги Тамары Катаевой характеризуют ААА.
Я же от себя добавлю, что по-моему, Ахматова была слабым поэтом, но очень умным человеком. Это всегда немного мешает друг другу.
Гениальные поэты по-моему, большим умом не отличаются. Сашенька Пушкин не мог в Царскосельском Лицее освоить простейшие правила арифметики. Не давались ему даже самые простые версии точных наук. Не от этого ли постоянные проигрыши в карты?
Считать варианты не мог. Да, конечно, не математикой единой... И все же.
Почти полной дурой в житейском смысле была гениальная Марина Цветаева. Она, я убежден, была самым великим русским поэтом двадцатого столетия. Ахматовские стихи на фоне стихов Цветаетаевой, не стихи, а стишки, мне кажется.
Хоть надо отдать должное Ахматовой, именно ее строки, а не строки Цветаевой знают почти сто миллионов человек, если не считать песен, которые спела Алла Борисовна на стихи Марины Ивановны в "Иронии судьбы". Если вынести за скобки "Мне нравится, что Вы больны не мной..." то именно строки Ахматовой известны повсеместно. Я имею в виду:

Когда б Вы знали из какого сора
Растут стихи не ведая стыда.

Но эти две строчки действительно гениальны, это лучшее, что написала Анна Андреевна.
Открытиями в области формы ААА тоже похвалится не может. Русскую поэзию перевернули опять же двое, Маяковский и Цветаева.
Цветаеву я ставлю выше Маяковского, потому что наряду с гениальными стихами у него было много мусора, особенно идеологического мусора, я в данном случае имею в виду не содержание его верноподаннических стихов, а их форму, среди них очень много просто плохих. У Цветаевой плохих стихов нет, во всяком случае, я не знаю ни одного.
Ну вот, я тоже, подавшись влиянию материала, т.е. мемуару Пекуросвкой, отвлекся от моих собственных героинь, Пекуровской и Катаевой.
Но зато в заключительной части я разумеется вернусь к ним и покажу читателю, а заодно и им, что они дейстствительно написали. Я ведь не зря вспомнил о Сервантесе и Свифте. Здесь тот же случай. Катаева следит за этим моим текстом, а Пекуровской я специально перешлю ссылки, пусть и она поймет, что ее разоблачили.
До завтра. Оставайтесь с нами.
 


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 35 comments