?

Log in

No account? Create an account
dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Снова о толстых журналах.

(Теме неинтересной и неактуальной.)

Мой давний собеседник по концу девяностых, особенно в годы, когда существовал "Круг чтения" в "Русском журнале", пишет о том, что он нашел в толстых журналах:

...«новый романтизм» явил себя удивительной фигурой Игоря Стрелкова (кстати, ещё и писателя).

Анкудинов Кирилл

Помехи информации

Литература / Литература / Журнальный вариант
Анкудинов Кирилл

Помехи информации
Фото: АМ
Я часто злюсь, читая литературные журналы.

Вот пример: открываю девятый номер «Октября» за 2014 год и вижу очередную подборку Анатолия Наймана. В подборке – стихотворение «Письма Платонова»; это стихотворение посвящено Андрею Платонову; по мнению Наймана, Платонов в письмах к возлюбленной Маше изъяснялся так: погубишь ты нашу двулюбость и хахаль твой – чмо». Я взбесился, прочитав это. Дело даже не в том, что Андрей Платонов не мог так писать, потому что слово «чмо» появилось лишь в 80-е годы – в Советской армии. Дело в том, что лучшему стилисту ХХ века, виртуозу русского слова, волею Наймана приписана косноязычная казарменная гадость.

Так злиться мне доводилось часто: из пятидесяти четырёх обзоров московских литературных журналов, написанных мной для уфимского журнала «Бельские просторы», имя Анатолия Наймана пришлось упоминать в пятнадцати текстах. В «Журнальном зале Русского журнала» у Наймана – сто три публикации (у нобелиата Бродского – лишь пятьдесят публикаций: вдвое меньше). В чём причина этого? В супердостоинствах творчества Наймана? Их нет: содержательные достоинства нынешней поэзии и прозы Анатолия Наймана равны нулю, а по части формы (даже в плане грамотности) они – вовсе минусовые. В хорошей репутации? И её нет!

Определённая логика тут имеется; я называю её «логика домработницы Раневской». Замечательной актрисе Фаине Раневской был положен спецпаёк; отказаться от него она не могла, но и кушать пайковые сыры и колбасы тоже не могла – по состоянию здоровья. Близких родственников у неё не было, каждый день принимать гостей или ходить в гости невозможно; пришлось отдавать паёк домработнице – деревенской бабе; через год домработница откормилась так, что её щёки стали «свисать до плеч». Вот и Анатолий Найман пару десятилетий исправно «забирает паёк Ахматовой и Бродского».

Найман – самый вопиющий случай; но вообще таких «литературных домработниц много»: кто-то «берёт паёк» за покойного Бориса Рыжего, кто-то – за всю группу «Московское время». Даже многие достойные литераторы из Москвы или из Питера не могут публиковаться в журналах; я уж не говорю о провинциалах – им туда путь заказан: всё заполонил, занял собою «коллективный Найман» – преимущественно не московско-питерский, а эмигрантский. Впрочем, мало ли кто живёт в какой стране. «Власть держат» три-четыре (полу)эмигрантские группировки. Похоронившие – вначале лидеров глобального масштаба (таких как Бродский), а потом тех, кто был талантлив (Льва Лосева, например). Представленные уже почти исключительно – «домработницами».

…Я люблю общество в целом, то есть «народ»; я люблю и государство, в той мере, в какой оно является «народом». В то же время я боготворю личность – хотя личности в ходе саморазвития трудно избежать конфликта с обществом. Это – высокая трагедия: обе противоборствующие стороны прекрасны и велики.

Но я не люблю «замкнутые меньшинства», корпорации; они меня раздражали, а ныне вызывают омерзение. Не следует смешивать корпорации с «корпоративными маркерами»: бывают люди-носители сильнейших «корпоративных маркеров», которые чуждаются своих корпораций; таких людей я уважаю. И, наоборот, бывают корпорации без маркировки вообще, обыкновеннейшие «рабочие коллективы», например. Коллектив, десятилетиями не интересующийся ни смыслом собственной работы, ни миром за окнами, а озабоченный только отчётами начальству и внутренними интригами-подсиживаниями – что может быть гаже! Корпорации вечно заняты двумя делами – корпоративной экспансией и травлей «непохожих». Ни одно государство не способно преследовать отступников так, как это делают корпорации. Государство – непредсказуемо: на одного человека государство плюнет, другого – поцелует; кого-то в пыль разотрёт, кого-то к чёрту пошлёт, кого-то к сердцу прижмёт. Государство – это стихия; государство опасно и живописно, как гроза, как океан. Корпорации же действуют механически и безжалостно, словно турникет в метро; они злы и унылы.

Анатолий Найман невзлюбил Евгения Рейна. Сначала Найман написал (и опубликовал в журнале) повесть «против Рейна», затем он написал (и опубликовал в другом журнале) пьесу «против Рейна». Наконец явился огромный наймановский роман; в нём Рейн был выведен исчадием ада (замечу, что Рейн не мог защитить себя, поскольку в те годы журналы объявили ему бойкот). Мне «рейниаду» было читать неприятно, но небезынтересно (как литературоведу). Но к чему это обычной, нефилологической аудитории «Нового мира», «Звезды» и «Октября»?

Я ведь пекусь не о возможностях публикации: сейчас у нас может издать книгу каждый – были б деньги на издание. На крайний случай есть сайты «Стихи. Ру» и «Проза. Ру». Меня беспокоят другие вещи. Культура – огромное информационное поле, меняющееся и пронизанное каналами. Когда каналы забиты корпоративными «помехами», мы не можем получить представление об изменениях в культуре. Что-то происходит за нашими спинами, но мы не в силах ни осмыслить, ни обсудить это – у нас нет языка. Мы семантически парализованы, мы немы и почти слепы. Я много раз твердил об усилении романтических тенденций в российской культуре – не правда ли, смешная тема? Теперь «новый романтизм» явил себя удивительной фигурой Игоря Стрелкова (кстати, ещё и писателя). А мы, вместо того чтобы моделировать социокультуру, забивали журналы и мозги «соображениями Грицмана о Гандельсмане». Как плохо, когда нечто реально творится – но мы бессильны вербализовать новую реальность из-за «помех информации»!

В российском литературном поле меняются эстетические вехи, однако ввести эти перемены в научный контекст – невозможно: поэт может напечатать хоть сотню своих сборников, но если его не возьмут в «Арион» или в «Воздух», тогда его поэзию не осмыслят как культурное явление. У литературоведов есть инструментарий для поэзии Елены Шварц; но есть ли у них инструментарий для исследования поэзии Елены Ваенги? Или вместо методологии – всё та же высокомерная отговорка: «Ваенга – не поэт». Огорчу вас, господа филологи: Ваенга – поэт (притом эстетически близкий Елене Шварц).

Из моих майкопских друзей-поэтов наибольший шанс опубликоваться в московских журналах имеют «сторонники патриотических взглядов» («патриотические» журналы руководствуются идеологическими, а не корпоративными принципами). В Майкопе немало хороших поэтов-традиционалистов; им открыты все традиционалистские издания. Худшая участь уготована провинциальным поэтам «с инновационной эстетикой»: традиционалисты их не поймут, а в центровых изданиях места заняты «коллективным Найманом». Меня тоже нигде не поймут, если я заговорю о научно-филологическом смысле, например, таких строк майкопского поэта Александра Адельфинского…

Знать бы цель, сообразно которой на нечет и чёт

На обратной поверхности неба обратный отсчёт

В столь зияющей верности окна имеет двойные,

Где сквозь мнимые стёкла событий ряды потайные.

В тех рядах коридорных проёмы другие видны,

И уже непонятно, с какой непрямой стороны

Заприметишь себя, отражённого до или после,

Здесь рождённого, в это же время убитого возле.

Назначаются сроки, а стрелками в кровь циферблат

Предугаданно располосован, рассвет и закат

Белой линией солнца твои небеса разделяют

И тебя наконец-то безжалостно определяют.

Пригвождённою тенью полуденной только и есть

В тишине горизонта звенящего ясная весть,

Что среди неуверенных истин и шатких известий, –

Вертикальная линия. Вверх. – И ни шагу на месте!

На обратной поверхности неба обратный отсчёт,

Но случится ж такое – неважно, где нечет, где чёт,

Если точно решил, и летишь, и в полёте смеёшься,

И уверен, что не раздвоишься. И не разобьёшься.

Прошу прощения у антимодернистов: эти строки – сложные, модернистские, символистские. Я способен признать модернистские стихи – когда они хороши (красивы и осмысленны). Аркадий Драгомощенко писал плохие (некрасивые и бессмысленные) модернистские стихи; Адельфинский пишет хорошие (красивые и логичные) модернистские стихи. Это – не более чем моё личное мнение. Но куда б мне пойти с моим личным мнением, если для «Нашего современника» поэзия Адельфинского неприемлемо сложная, для «НЛО» – неприлично простая и без «приращения смыслов», а посерёдке между «Нашим современником» и «НЛО» – «коллективный Найман»? Когда-то я мечтал о возрождении Серебряного века и символизма; неужели моя мечта – ничто?

Есть ещё аспект: помимо «замкнутых меньшинств» существуют «разомкнутые меньшинства», то есть меньшинства, которые способны стать большинством. Не могут составить большинство социума чиновники или полицейские (в современной России – «замкнутые привилегированные меньшинства»). Но вот другой пример: в России XIX века грамотные люди были меньшинством (привилегированным меньшинством), а в Советском Союзе ХХ века грамотных стало абсолютное большинство (несомненный повод похвалить советскую власть). Сейчас люди, занимающиеся литературным творчеством, являют в нашей стране меньшинство, а я хочу, чтобы они были большинством – такая у меня утопическая программа. Пусть не каждому дано стать талантливым поэтом; но врач или бухгалтер, электрик или ресторатор, глава городской администрации или участковый полицейский могут исполнять свои обязанности нормально, только если в их душе есть место творчеству.

Какие песни возможны в обществе, в котором петь для народа разрешено только Филе Киркорову? О каком «гражданском обществе» речь, когда на всех телеканалах – «депутат Икс» и «политолог Игрек», а больше никого? Кто захочет творить там, где творческие перспективы приватизированы корпорациями?


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments