dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Category:

Siberian Khatru. (Окончание)


Siberian Khatru Песня группы Yes, o которой дальше пойдет речь в рассказе. Это песня о сибирском страусе.


В Нью-Йорке жена сходу отправила Артема на работу в такси, рассудив, что нет никакого смысла менять хорошую профессию непонятно на что. И он согласился. Карту пяти городских районов он освоил быстро, особых знаний английского ему не требовалось. Клиент говорит адрес, он: «Yes, sir». Если женщина: «Yes, mam». Подсобрав денег, он купил радио и еще десять лет провел в лимузине. Шутил сам над собой: сменил желтую «Краун Викторию» на черную. После 9/11, когда лимузинный бизнес велел долго жить, он пошел в кар-сервис.

Иногда в машине он включал 102,7 FM, где часто звучали знакомые вещи, в основном «Цеппелин» или «Флойд», но переговоры с диспетчером или со словохотливыми пассажирами отвлекали, и он выключал приемник — слушанье вполуха раздражало. Да и звук в машине был, конечно, не тот, какой помнился с детства. Для него образцом настоящего звучания навсегда осталась песня «Child in Time»: текучий, вибрирующий звук органа Лорда, от которого у него уши напрягались, как у гончей собаки, и удары палочек Пэйса по меди тарелок, которые, казалось, находились прямо в комнате.

Не только музыка была важна. Важным было все, что сопровождало ее: конверты с удивительным дизайном, как у «Роллингов», с фотографиями длинноволосых музыкантов в потертых джинсах, вкладыши с текстами песен, зелено-красные «яблочки» этикеток компании «Атлантик» или половинки зеленых яблок на пластинках «Битлз», сверкающие тонармы — изогнутые с противовесами и антискейтинговыми механизмами, чуть не выпрыгивающие из металлических окантовок бумажные диффузоры реагирующих на энергичный бас динамиков — все это было не просто декорацией к музыке, это было ее неотъемлемой составляющей, без которой она превращалась в бессмысленный зуд приемника в его «Краун Виктории».

В Америке его юношеская мечта обзавестись классной стереосистемой с обязательной вертушкой «Техникс 1200 MK II» каким-то образом потеряла привлекательность. Жизнь складывалась точно как в анекдоте о таксисте, который приходил домой и читал записку от давно уснувшей жены: «Котлеты на плите, компот в холодильнике, захочешь заняться сексом, не буди». Но мешал не только режим работы. Его Люба к слушанию музыки относилась как к недоразумению. Внимания заслуживал только телевизор, наполнявший ее жизнь тем содержанием, которым не мог наполнить постоянно отсутствовавший муж. Но поскольку телевизор все же полностью заменить мужа не смог, она нашла нового. Что интересно, она не ушла к нему, а попросила Артема домой больше не приходить. Сама собрала ему чемодан и даже дала номер телефона агента, который уже держал для него подходящую студию в частном доме в Бенсонхерсте.

— Дешево и сердито, — объяснила она. — Найдешь что-то лучше — переедешь.

Месяца два-три после выселения он еще гасил рефлекторно возникавшее желание позвонить домой, чтобы сообщить, где он и когда планирует вернуться. Потом желание прошло. Работа, как всегда, затягивала в свое мутное течение, из которого его внезапно вырвали два последовательных события.

Высадив пассажира на 37-й стрит в Астории, он вышел, чтобы достать ему из багажника чемодан, и увидел стоявшую на разбитом асфальте у гидранта груду картонных коробок со старой одеждой, стулья, торшер, комод без ящиков и у самого основания этой груды — вертушку, усилитель и колонки.

— Сосед лыжи откинул, — объяснил пассажир, доставая бумажник. — Вчера хорошие кресла тут стояли, но уже забрали.

Когда пассажир ушел, Артем присел, приподнял пластиковую крышку проигрывателя. Тонарм и звукосниматель — на месте. Под проигрывателем стоял усилитель «Маранц» — старомодный, со множеством ручек, тумблеров и двумя окошками со стрелочными индикаторами на серебристой панели. К боковой стенке усилителя обрывком широкого скоча прилеплены провода. Рядом стояли связанные собственными шнурами колонки. Через минуту это сокровище лежало у него в багажнике. Только, пакуя колонки, он оставил у гидранта серые от пропитавшей их пыли грили.

Вечером Артем тщательно протер свое нежданное приобретение влажной тряпкой и приступил к установке системы. Колонки водрузил на расставленные по углам комнаты кухонные табуреты. На третий табурет положил для увеличения площади разделочную доску и на ней устроил усилитель, а сверху — вертушку. Соединил провода. Взяв отвертку, подтянул винты, прижимающие металлические обручи динамиков к передней панели, сбалансировал тонарм и включил систему. Индикаторы, осветившиеся мягким желтым светом, качнулись вправо и вернулись на место, вздрогнули диффузоры низкочастотных динамиков. Он легко коснулся указательным пальцем иглы — колонки отдались синхронным шорохом. Он поставил прямо перед колонками стул и, сев на него верхом и устроив подбородок на сложенных на спинке руках, любовался желтым светом индикаторов и бегущей по боковой стороне металлического диска световой полоской стробоскопа с подрагивающей чередой черно-красных шашечек. Не хватало одного — дисков. Впервые за долгие-долгие годы он ощутил, что жизнь вернулась к нему, что ничто, абсолютно ничто и никто не может помешать ему теперь делать то, что он хочет.

Он засмеялся и, постукивая ладонями по спинке стула, запел негромко:



I got time, to put my wrong things right

my life’s mine, to do with it what I like.



Ему захотелось что-то делать. Убрать в квартире, купить хорошее кресло, в котором он будет сидеть напротив колонок и слушать музыку. Громко, чтобы мощый поток звука отбрасывал назад его волосы. Остатки волос. Что еще? Ковер. Ковер всегда улучшает звук. Торшер. Полки для пластинок, да, он будет теперь покупать пластинки. В городе есть магазины, где торгуют старым винилом. Один из них, под вывеской «Академия», находился на Вест 18-й в Манхэттене. Он несколько раз проезжал мимо, но всегда торопился, да и где ты запаркуешься днем в Манхэттене? Где-то должны были быть другие, он читал об этом в оставленной каким-то пассажиром «Нью-Йорк пост». Молодежь теперь снова увлекается пластинками. Надо поискать, где эти магазины. Пойти в библиотеку и посмотреть в Интернете — своего компьютера у него не было. Сколько можно убивать себя работой? И ради чего? Ради кого?

Он лег на диван, закурил, выпустил струю дыма в потолок, сна не было ни в одном глазу. Он сбил пепел в стоявшую на полу у дивана чашку. Надо будет купить пепельницу. Повернул голову к усилителю — стрелки индикаторов в желтых окошках ждали его сигнала. Он заснул, не выключив систему.

Утром он поехал на базу, как всегда слушая в дороге переговоры диспетчера с водителями. Марк, так звали диспетчера, давал водителям адрес, те рапортовали: «Марик, восьмой, поднял пассажира». Другие говорили почти по-английски: «Сделал пик-ап». Выполнив заказ, водители снова связывались с базой: «Марик, это седьмой, я свободен». «Седьмой, где ты сейчас?» — «Я на Бей-Парквей и 18-й». — «Понял, жди где-то в том районе». Кто-то на базе рассказывал анекдот. Марк несколько раз прерывал рассказчика, чтобы принять заказ. Когда он засмеялся, Артем уже потерял нить шутки. Подъехав к базе, он взял микрофон:

— Марик, это двенадцатый, доброе утро, я возле базы.

В динамике прозвучало:

— Доброе... Так-так, что у нас есть? О кей, двенадцатый, надо взять девушку на 30 Оушен-парквей и отвезти на Бедфорд и 9-ю в Вильямсбурге. Сейчас в трафике это часа на полтора, возьмешь?

— А сколько она дает?

— Тридцать.

— Давай.

Он услышал, как Марик сказал заказчику, что машина будет через пятнадцать минут.

Заказчицы — две женщины; одна молодая — лет двадцати пяти с рассыпавшимися по плечам роскошными черными волосами, другая, в летах — седая, с короткой стрижкой, стояли у парадной шестиэтажного дома с ухоженным входом, какие обычно бывают у дорогих кооперативов. Когда он остановился у тротуара и просигналил, они обнялись и расцеловались. Молодая подняла с асфальта рюкзак, закинула за плечо, взяла из рук у пожилой пластиковую сумку. Он вышел, чтобы открыть ей дверцу, заметив, как пристально рассматривает его стоящая у входа в дом седая женщина. Лицо показалось знакомым. Наверное, мать, подумал он. Так и оказалось.

Сев в машину и расстегивая куртку, девушка сказала, улыбаясь:

— Два дня у мамы, я думала, взорвусь. Все равно с собой дала свои биточки. Невозможно сказать «нет». Будут обиды.

Она говорила, как говорят выросшие в Америке дети иммигрантов — с акцентом и как-будто переводя с английского на русский.

Он посмотрел в зеркальце — она говорила, отбрасывая с лица волосы, показывая большие карие глаза.

— Вы живете в Вильямсбурге? — спросил он.

— Снимаю студию.

— Художник?

— Звукоинженер.

Он снова посмотрел в зеркальце — достав из кармана куртки наушники, она стала распутывать белые провода.

— Дорого там?

— Я шэраю с приятелем.

— Где художники, там всегда дорого.

— Там уже не только художники. Там сейчас лучшие в мире студии звукозаписи. У нас записывается Дэвид Фузински, не слышали? Фьюз.

Он пожал плечами.

Остановившись на светофоре, он продолжал рассматривать ее. Она вставила в ухо одну белую таблетку, потом вторую. Найдя на айфоне нужную песню, включила и тут же, немного разведя руки и прищелкивая пальцами, прикрыв глаза с длинными ресницами, стала двигать головой в такт ритму. Сквозь долетавшее до него зуденье наушников — у нее в ушах должен был стоять страшный грохот — он узнал знакомое «тум, ту-ду-ду-дум, тум, ту-ду-ду-дум» и уменьшенный до комариного писка голос, от которого ощутил, как под кожей пробежала вибрирующая волна и шевельнулись волосы: «А-а-а, а! А-а-а-а, а!»

Когда они подъехали, он, глядя, как она достает из сумки бумажник, сказал:

— Вы знаете, вы очень похожи на маму.

— Да, все говорят, — ответила она.

— Как ее зовут?

Она замерла на секунду, потом, передав ему деньги, сказала:

— Не волнуйтесь, у нее счастливый брак. Ба-ай!

Она пошла по Бедфорд легкой, подпрыгивающей походкой. Разлетающиеся полы куртки, узкие бедра и ноги немного иксом, но на каблучках смотрятся очень пикантно.

— I don’t mind, — сказал он негромко.

Отъезжая от тротуара, он вдруг подумал, что эта песенка больше не про него. Напротив, его переполняло непривычное стремление как можно скорей взяться за воплощение в жизнь вчерашних планов. В этом состоянии радостного возбуждения он свернул на Северную 6-ю и на половине квартала увидел вывеску пластиночного магазина — «Академия». Тормознул так резко, что тут же услышал возмущенные сигналы следовавшей за ним машины.

Он вошел в магазин, как когда-то входил в аллею, ведущую к пересохшему фонтану, где толклась сходка, — с трепетом ожидающего чуда верующего. И оказавшийся у него в руках «Fireball» и еще через несколько минут третий «Цеппелин» стали подтверждением того, что все это не сон. Он перешел к лоткам с буквой «S» и скоро нашел диск, песня с которого на многие годы стала его необъявленным гимном, модусом операнди, ответом на любую инициативу женщины, которая много лет назад женила его на себе, потом привезла в Америку и здесь сменила на другого, более подходящего. Четверо парней протягивали к нему с обложки кулаки, на которых было написано: «S L A D E».

Артем достал диск, тут же проверив, нет ли царапины на предпоследней дорожке со второй стороны. Царапина была, и не одна, диск был явно не новым, но состояние его сейчас не волновало. Сунув диск подмышку, он перешел к букве «R».

Среди полудюжины альбомов роллингов оказался и его любимый — «Sticky Fingers», потертый, но с настоящей змейкой на лицевой стороне обложки. Он подивился цене — 40 долларов — и вспомнил собственное категорическое юношеское заявление, что не было у Роллингов альбома лучше. Пластиковый пакет был заклеен, видимо, чтобы досужие посетители лишний раз не доставали винил или не терзали змейку. Он не ожидал, что диски будут такими дорогими. Отправляясь на работу, он взял с собой 60 долларов, и от первой поездки у него было 35. Он подсчитал в уме: «Перпл» — 8, «Цеппелин» — 20, «Слэйд» — 12, «Роллинги» — 40. Итого: 80. Плюс надо еще будет заплатить налог на покупку. На всякий случай он еще подошел к лоткам под буквой «Y» и тут же нашел «Yes». Единственный — «Close tо the Edge» с дивно переплетающимися буквами названия на толстой фактурной обложке совершенно потрясающего зеленого цвета.

Он раскрыл альбом и, рассматривая пейзаж Роджера Дина на развороте, с удивлением обнаружил, что на нем изображена не дорога в окутанных туманом горах, как он помнил, а озера, которые были разлиты по плоской поверхности гор и обрушивались с их краев водопадами. Как странно подвела его память!

Он проверил, есть ли внутри конверт со словами. Конверт был на месте! Конечно, кому здесь пришло бы в голову вытаскивать его и хранить как самостоятельную ценность! «Siberian Khatru» — вот она, его любимая песня! Он стал переводить текст:

«Пой, пернатый охотник, красота начинается у твоих ног. Веришь ли ты в манеры? Непорочный золотой коготь, рвущий расстояние до человека...» И вдруг — какая неожиданность! Он всегда воспринимал следующую строку, как «even Siberia moves to the Ocean» — «даже Сибирь движется к океану», а оказалось совсем другое: «Even Siberia goes through the motion» — «даже Сибирь проходит через движение». В смысле, даже под этим льдом и снегом есть жизнь!

Возле него появилась продавщица в очках.

— Это мой любимый альбом «Yes», — сказала она. — Но у нас в Штатах прогрессивный рок никогда в моде не был. Здесь любят блюз. Вы знаете, кстати, что означает «Siberian Khatru»?

— Есть украинское слово «хатка». Это — маленький домик. И есть слово «юрта». Это что-то типа вигвама. Как-то эти два слова смешались у меня в голове, и я всегда думал, что «хатру» — тоже какой-то сибирский домик.

Девушка покачала головой.

— Хатру — это птица. Хатруавис стелларис. Ее обнаружил немецкий орнитолог Хайнц Стелларис. По сути, это сибирский страус. Совершенно белого цвета, с ногами, покрытыми золотой пылью. По легенде, хатру указывал якутам, где находится золото. Стелларис был последним человеком, который его видел. Он даже сделал несколько фотоснимков хатру специальной «лейкой», которую устанавливали на истребителях «Мессершмит». Она могла работать при очень низкой температуре. «Люфтваффе» использовало эти фотоаппараты для аэрофотосъемки объектов, которые подвергались обстрелам. По полученным снимкам они выясняли эффективность налетов. Но все пленки пропали, когда Стеллариса арестовали. Это было еще при Сталине. Орнитолога обвинили в шпионаже, и он исчез в Гулаге. А о птице узнали от его ассистента Вильяма Бруффорда-Старшего, который сопровождал его в путешествии. Стелларис возвращался через Москву, где его арестовали, а Бруффорд ехал через Владивосток. Это его спасло.

— Поразительно, — сказал Артем. — Я никогда не знал этого.

— Да, у этой группы много удивительного в текстах. — Девушка облокотилась о лоток с пластинками и, бросив взгляд через плечо — нет ли покупателей у кассы, продолжала: — Музыка и слова, как заклинание, которое помогает тебе перемещаться в другие пространства, с другой географией, с другими людьми, животными и птицами. Просто нужно так настроить свое сознание, чтобы все это включилось и сработало. Точно, как попадал в старый Нью-Йорк герой Финнея. Вы читали «Меж двух времен»?

— Нет.

— Вы должны, это — удивительная книга. Чтобы герой попал в прошлое, ему нужно было абсолютно точно восстановить предметный мир того времени, в которое он хотел попасть: газета с нужной датой, фотографии на полке камина, старые часы, одежда... И если этот предметный мир абсолютно соответствовал настрою путешественника во времени, то происходило перемещение в прошлое. Вы понимаете?

Он кивнул, пораженный тем, какой интересной собеседницей оказалась девушка, поначалу показавшаяся ему такой непривлекательной. Теперь он даже боялся, что она может оставить его.

— Ну, хорошо, я вас заговорила, — остановилась продавщица. — Возьмите себе этот «Yes» в качестве подарка. Они все равно лежат у нас годами.

Они прошли к кассе, и он рассчитался. Позвенев мелочью в ячейке кассы, девушка положила перед ним квотер.

— Сдачи.

— Оставьте, — ответил он и подвинул квотер ей обратно.

— Спасибо. — Она вернула монету в кассу. — Заходите еще.

— Обязательно зайду.

Он был счастлив. Жизнь, как игла звукоснимателя, вернулась в свою дорожку и лихо понеслась по ней, извлекая чудесные звуки. Прижимая пакет с пластинками, он вышел на улицу.

«Фтук!» — щелкнул за спиной дверной замок.

Он осмотрелся.



Ажурная тень акаций покачивалась на потрескавшемся асфальте. Из-под известковой побелки на ракушняковой стене дома напротив проступила табличка: «В нашем дворе нет второгодников». Из приоткрытого окна в бельэтаже неслось: «You’re my only fascination, my sweet inspiration...»

«Фтук!» — тревожно ударило сердце, словно натолкнулось на старый шрам, и заработало быстро и громко: «Фтук! Фтук! Фтук!»

Со стороны Нахимовского переулка к нему энергично шагали трое. Заметив, что он смотрит на них, они перешли с шага на легкий бег. Он быстро пошел в сторону Ярославского и всей спиной, как огромной, до отказа напрягшейся мембраной, услышал, как кто-то из них скомандовал товарищам: «Давай за ним!»

Преодолевая охватившую его слабость, он побежал, сперва неловко, потом быстрее. Топот ног за его спиной участился и стал нарастать. Впереди, метрах в полуста, он увидел, как пожилая женщина спускается в расположенный в полуподвале углового дома продуктовый магазин.

— Там люди, — мелькнула мысль. — При них они не решатся.

Страшный топот за спиной заглушил грохот крови в ушах. Из последних сил, вырываясь из самого себя, он добежал до входа первым и бросился по ступеням вниз, ощущая, как марлевая занавеска облепила лицо и он, срывая ее, полетел в пахнущий сыростью мрак.

Очнулся. Поднялся. Отряхнув брюки, осмотрелся.

— Вы что-то забыли? — спросила появившаяся из-за лотка с дисками девушка в толстых очках.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments