dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Category:

Siberian Khatru (Начало)


Маразлиевская улица, по которой бежал герой рассказа. Начало прошлого столетия.

Мои старые френды помнят, что первый большой проект моего ЖЖ посвящен Одессе и рок-н-роллу шестидесятых.
http://dandorfman.livejournal.com/34309.html
Потом этот проект стал моей второй книгой.
А этот рассказ Вадима Ярмолинца, который уже четверть века живет в Нью-Йорке, об Одессе и рок-н-ролле восьмидесятых. Но не только об Одессе, еще и о Нью-Йорке.
А вообще он - о памяти.


Царапина

Задыхаясь от напряжения и ужаса, Артем бежал по улице Маразлиевской от быстро настигавших его преследователей. Ах, как бы он хотел не бежать, а нестись легкими и сильными прыжками, все дальше и дальше от нависшей над ним беды, но вместо этого едва переставлял по асфальту ставшими стопудовыми ноги. Нарастающий топот за спиной говорил, что трое крепких хлопчиков со злыми, угристыми лицами неумолимо сокращают разделявшее их расстояние. Это было хулиганье с Канавы, время от времени появлявшееся у парка Шевченко, чтобы отбить у собиравшихся на пластиночной бирже — сходке — пару-другую сумок с дисками.

Он хорошо знал, что его ждет. Еще минута, и отберут его единственное сокровище, и будут бить. Схватят за плечо, развернут лицом к себе и вмажут сперва в нос — он даже предощущал соленый вкус крови, потом — в живот, а если упадет, то и ногами уже куда придется.

В конце прыгающего перед ним коридора из стен домов, ветвей акаций и мостовой он увидел, как появившаяся из-за угла пожилая женщина стала спускаться в полуподвальный магазин под вывеской «Продукты». Она отодвинула марлевую занавеску, защищающую вход от мух, и, чуть отведя голову, исчезла за ней.

Если бы он только добежал до магазина первым, хулиганы могли побояться отбирать у него сумку на глазах у продавщицы и покупательницы. А может, там будет еще кто-то, кто сможет защитить его. Грузчик, например. Продавщица крикнет из-за прилавка: «А вот я сейчас милицию вызову!» И грузчик, отложив бутерброд и проведя ладонью о ладонь, чтобы сбросить крошки, поднимется с ящика. И те, может быть, отступят.

Он скатился по ступеням в магазин и, ослепленный той же, бросившейся ему в лицо марлевой занавеской, полетел в темноту.



Открыв глаза, Артем увидел, что лежит на полу. Кто-то помог ему подняться, придержав за руку. Некрасивая девушка: бледное лицо, бледные, узкие губы, короткие темные волосы, жирноватые, как если бы она давно не мыла их, очки в тяжелой оправе, за толстыми линзами прозрачные серые глаза кажутся крохотными, а череп еще уже. Он осмотрелся. Помещение значительно больше, чем он предполагал. В дальний конец уходили лотки с пластинками. Старые плакаты на стенах: Хендрикс с прилипшей к полной негритянской губе сигаретой, Боуи — рыжеволосый, с красно-синим росчерком на лице и каплей воды, стекающей с сиреневой ключицы; битлы переходят Эбби-роуд; улыбающаяся Джоплин в круглых очках, руки на руле мотоцикла.

Он прошел в глубину, читая надписи на картонных табличках над лотками: «Rock», «Jazz», «Soul», «R/B», «Disco», «Techno», «Everything for $1». У секции «Rock» стал перебирать разложенные по алфавиту диски. Первым попался «Deep Purple — Fireball». Восемь долларов. Ловко наклонив конверт, он выпустил диск на ладонь. Повернул, чтобы свет падал на черную плоскость — винил, конечно, не новый, но и царапин не было. Тяжелая, толстая масса, с глубокой нарезкой, как в начале 70-х. Вернув диск в конверт, стал рассматривать обложку. Первый наверху в розовом шаре метеорита — Лорд, за ним — Пэйс, потом — Гиллан. В нижнем ряду под Лордом — Блэкмор и Гловер.

Полжизни, считай, прошло с той поры, как он последний раз держал этот диск в руках, а все имена остались в памяти. Сейчас забывает имя, еще пожимая руку новому знакомому. Его дантист, Саша Левин, как-то объяснил, что память обычно включается в стрессовых ситуациях. Он сам так научил своего попугая Кешу — белого африканца с озорным красным хохолком — ругаться матом. Заносил его в туалет, сажал на край унитаза, выключал свет и выходил. Кеша засыпал. Через пять минут хозяин возвращался, включал свет и кричал: «Р-рота, па-адъем, так тебя-перетак!» Несколько раз бедолага даже падал в раковину, и жена Левина сушила его феном. При этом тоже отпускала нецензурные выражения. Типа «совсем рехнулся, Шура», но только другими словами. Гости дантиста были в восторге от птицы, которая материла их своим карикатурно скрипучим голосом.

Взяв диск под мышку, Артем словно поставил его под иглу памяти. Ухнула и ушла в шахту кабина лифта, и Пейс застучал с такой скоростью, что у него дыхание перехватило, как в юности: тука-така, тука-така, тука-така, и потом все остальные врубились, и Гиллан запел:



The golden light about you show me where you’re from

The magic in your eye bewitches all you gaze upon.



И этот, зазубренный в юности, текст остался в голове! Как же он тогда его перевел? «Сиянье золотое над твоею головой, все на что посмотришь, околдовано тобой». Да, именно так! Не совсем точно, зато в ритм.

Пропустив несколько лотков, он прошел к букве «L» и тут же наткнулся на «Цеппелины»: «Второй», «Третий», «Четвертый», «Houses of the Holy» с золотым прямоугольником штампа «Promotional Copy Not For Sale» — «Рекламный экземпляр, не для продажи» — на лицевой стороне конверта. В самом конце лотка стояла никчемная «Coda». «Третьих» было несколько, и он выбрал лучший по состоянию и стоивший дороже всех — 18 баксов. Хотел еще взять «Второй», но цена — 20 баксов — остановила. В бумажнике у него было 60 долларов. Подумал: в следующий раз, и пошел к лотку под буквой «R». Он четко знал, что хочет найти.

Когда-то вся его коллекция состояла из пяти дисков. Из каждой стипендии — Артем учился в автодорожном техникуме — он откладывал на их покупку по пятерке, добавляя еще рубль-два, если оставались в конце месяца. Первым, приобретенным после полугодовой экономии, был диск Роллингов — «Sticky Fingers». На обложке изображены джинсы «Левис», непристойно плотно обтягивающие владельца. В очень контрастную черно-белую фотографию джинсов была вставлена настоящая змейка. Открыв ее, можно было увидеть нижнее белье. На черно-белом вкладыше стояли у неровно оштукатуренной стены Джаггер и Ричардс в пестреньких вельветовых брючках, за ними — улыбающийся Уоттс, потом Тэйлор — самый симпатичный из всех — и Уаймен в белом костюме, с пальцем у носа.

На сходке большинству нравилась первая на диске песня «Brown Shugar», а ему — «Can’t You Here Me Knocking». Вот где Тэйлор показал себя! Играл почти как Сантана. Джонсу такое и не снилось. Лучше этого диска у Роллингов не было. Все эти рубиновые вторники — сладкий сироп для любительниц Битлов. А тут именно серьезная музыка: «Sister Morphine» тоже классная вещь, а «Wild Horses» — вообще полный улет.

Вторым в его коллекцию попал «Fireball», а третьим — третий «Цеппелин». Так совпало. В конверт с круглыми отверстиями была вставлена вертушка и, когда он крутил ее, в отверстиях появлялись дирижабли, бабочки, самолеты, лица. На задней стороне — фото музыкантов в виде креста, и внизу у Планта на груди тоже крест. Все черно-белое, а крест — золотой. И с каким-то еще орнаментом. Кельтским, что ли. Пейдж — сверху, Джон Пол Джонс — слева, а Бонэм — справа, причем похож на Маккартни. «Песня иммигрантов» — полный атас. Когда Плант там завывал, у Артема сердце останавливалось. У него одна подруга в школе была — Ира, она в коридоре, бывало, как завоет наподобие Планта, все чисто в осадок выпадали. Особенно, кто знал, что она имеет в виду. Ну, сколько их там было? Человек пять от силы на всю школу. Остальные «Песняров» слушали. Про Аляксандрыну. Аляксандрына, уже прыйшла вясна. Выходи. Ну, и конечно, блюз на первой стороне — четвертая дорожка — «Since I’ve Been Loving You». 7 минут 25 секунд полного улета. Одно вступление всех денег стоило: Пэйдж на своем гибсоне: «та-та, та-та-та-а», а Бонэм: «дуф, дуф-дуф». И в середине, когда Плант заводится, там уже ему равных не было. Даже Гиллан так не мог. Хотя в «Child in Time» он неплохо, конечно, оторвался. Но не так, как Плант. Плант как заорет, так сразу видно, что человеку сейчас кранты наступят. Такая любовь.

Артем этот блюз любил слушать, когда оставался дома один. Лежал на диване в большой комнате, где стояла радиола «Симфония», слушал и думал про эту Иру. Не то чтобы она ему очень нравилась — ноги у нее были тонкие и иксом, хотя волосы очень красивые. И глаза хорошие. Смеялась она тоже очень заразительно, он даже про ноги переставал думать. Нет, просто они одну и ту же музыку любили, а так больше ничего. К тому же, она с другим парнем встречалась. Он мотористом на «Руставели» ходил. Она у него этот диск и слышала. Интересно, чем они еще у него занимались под музыку? Хотя какое ему дело? Просто у нее голос был отличный. И слух. Бывает, они выходят из классов на перемену, она училась в «Б», а он в «А», и она при виде его как завоет — все оборачиваются. Классный их, Евгений Иванович, ее раз спросил: «Ира, это у тебя что — зов изнемогающей от любви кошки?» И все заржали. И стали смотреть на них. И при этом никто не понимал, что этот вопль вообще означал. Что это чисто древний викинг направлял свой корабль в Валхаллу, где обитали погибшие воины, тоже викинги, и приветствовал их. Но кому это было объяснять? Кому передать вообще этот ударный такой ритм — тум-туду-ду-дум, тум-туду-ду-дум, тум-туду-ду-дум, и бас такой, и барбаны, и потом эта Ира, в смысле Плант: «А-а-а, а!!!» И снова: «А-а-а, а!» Мороз по коже!

Потом он купил «Yes — Close to the Edge». Когда только взял этот альбом в руки, чисто заболел. Даже не слушая. Снаружи он был совершенно обалденно зеленого цвета, а внутри, на развороте, что-то типа китайского пейзажа — горы проступают из тумана. То есть сразу обещание какой-то тайны, каких-то чудесных звуков. Он купил его у студента из консы, так тот ему сказал, что они там все по нотам катают. Запомнить это невозможно. Многие даже не понимают такой музыки. А он сразу врубился. Во все эти перезвоны и переливы. И голос у этого Андерсона такой необычный, высокий. Особенно ему понравился кусок, где Андерсон пел: «Даже Сибирь движется к океану». Это он понял. Хотя чего она к океану движется, неясно было. Ему вообще альбом попал без вкладыша с текстами, но диск был такой чистый, что он подумал: «Гори он огнем, этот вкладыш, потом, может, попадется, тогда и переведу. Причем слово в слово, чтобы уже досконально знать, о чем речь».

А пятый диск был «Slade — Slayed?» Причем он сперва даже не понял, что это означает, но после того, как услышал его по радио — он все время «Европу либеру» слушал на румынском, — чисто им заболел. Припев этот: «I don’t mind!» — просто все время в голове звучал. Поэтому, когда увидел альбом на сходняке, он схватил его и уже из рук не выпускал. Хотя там на последней песне явно царапина была. Причем неслабая. Но этот Витя, тоже, кстати, музыкант, божился, что царапина поверхностная, ее даже не слышно под иглой. Если бы не эта царапина, он бы меньше полтинника даже не просил, а так готов был отдать за 40, ну в самом крайнем случае за 35. Артем тогда сказал ему: «Ну, идем ко мне домой, поставим на вертухай и посмотрим. Если все в порядке, я дам 35». А сам аж дрожал, чтобы никто не перебил. Но поскольку там эта царапина была, то он знал — другие тормозиться будут, и это давало ему шанс. Если бы не царапина, и этот Витя действительно полтинник бы запросил, то у него таких бабок и не было. Так что в этой царапине тоже был свой смысл.

Короче, пошли к нему домой. И этот Витя спокойно держал пластинку под мышкой, как если бы он по какому-то там Нью-Йорку шел или Лондону, где никаких Канав и на каждом углу полицейский дежурит. А обложка, между прочим, довольно-таки вызывающая была — они там стояли и показывали кулаки, при этом на каждом пальце было написано пастой, а может, и вытатуировано по одной букве, и вместе получалось «Slade». Пять пальцев — пять букв. Только у Дона Пауэлла на двух пальцах пластырь был, как если бы он их о тарелки порезал, а может, подрался с кем-то. Физиономии у них такие были, как если бы они сами на Канаве жили. А они и были, между прочим, не из Лондона, а из Волверхэмптона. Корнель Кирьяк по «Европе либере» сообщил. Он по-румынски, конечно, не понимал, но кое-что ловил. И этот Волверхэмптон поймал. Хотя на карте не нашел. Деревня, наверное, какая-то.

Короче, этот Витя, в отличие от Артема, как будто и не боялся, что сейчас на них кто-то нагрянет. И в отличие от Артема, который всегда стремился поскорей отойти от парка и пересечь Канатную, за которую шантрапа с Канавы залезать остерегалась, шел неторопясь, рассказывая, что самый лучший барабанщик в Одессе — это парень по имени Кокиш. У него палочки сделаны на заказ из дуба, как у Бонэма, и у него удар тяжелый, именно как у Бонэма, и вообще лучше Бонэма барабанщиков нет, хотя, конечно, Пэйс тоже не подарок. Но у Бонэма удар тяжелый, как чисто кто-то кувалдой долбит эти барабаны, а у Пэйса такие сбивки, как будто это вообще не живой человек стучит по меди, а какой-то пулеметчик ее поливает очередями.

От этого разговора Артем немного расслабился, в том смысле, что мысль об опасности отошла на второй план, и он тоже добавлял свое, говорил, что у слэйдов тоже отличный ударник — Дон Пауэлл, и у него тоже удар тяжелый, как у Бонэма, хотя у Бонэма тяжелее, но этот тоже клевый по-своему, хотя главный чувачек у них, конечно, Холдер с этим своим недорезанным голосом. Потому что, в конце концов, там всех можно заменить, кроме Холдера, потому что «Slade» без Холдера — это все равно как «Black Sabbath» без Осборна. Короче, это такие группы, которые держатся не на инструменталистах, а чисто на вокалистах, и если ты, например, поставишь Холдера в «Black Sabath», а Озборна в «Slade», то «Slade» cтанет «Black Sabbath», а из «Black Sabbath» получится «Slade».

На это Витя возразил, что сравнивать Томми Айоми с Дэйвом Хиллом, это как сравнивать одно место с пальцем, потому что таких гитаристов, как Дэйв Хилл, надо давить асфальтовым катком, за пять километров до сцены. Но потом Витя понял, что гонит на гитариста с диска, который хочет продать, и замолчал.

А Артем, который это заметил, снова вернулся к мысли, что цена диска так и осталась невыясненной — то ли 35, то ли 40. А это было важно, потому что 40 у него просто не было. А теперь, когда с ними шла подруга этого Вити, Марина, и очень красиво встряхивала своей роскошной гривой, и отводила ее рукой от лица, ему этот вопрос выяснять уже было неловко.

Вообще, он этого Витю по политеху знал. Он там на басу играл «Proud Mary» Криденсов и «Who’ll stop the rain». Там, наверное, и снял свою Марину. Музыканты же подруг клеют только так. Худая она была невероятно. В джинсах «Ли Купер». Волосы до пояса и цвет обалденный — темнее рыжих, но светлее каштановых. А кожа просто белоснежная и вся в веснушках на фиг. Это она ему объяснила, что Slade — имя девушки, в которую были влюблены два музыканта из группы, а название со знаком вопроса — это уже не ее имя, а глагол прошедшего времени, который в переводе означает типа: «Ну что, убиты?» В смысле — их музыкой.

— А-а, — сказал Артем. — А мне там больше всех нравится песня «I don’t mind».

— Мне безразлично, — сказала Марина.

— Что именно? — не понял он.

— I don’t mind означает «мне безразлично», — объяснила Марина.

— Чувак, ну ты лох! — засмеялся Витя. — Она тебе что хочешь переведет, она на инъязе учится, ты понял? Я, например, сам считал, что «Sticky Fingers» у Роллингов — это «липкие пальцы», а она мне объяснила, что это — «воровские ручки». К которым все липнет. Прикидываешь?!

Дома он поставил пластинку — масса оказалась, действительно, очень чистой — и, повернувшись, увидел, как Марина достала из сумки плоскую и узкую металлическую коробку, положила ее на колено и открыла. Потерев ладошки, вынула очень тонкими пальцами крохотный, как будто игрушечный шприц, надела иглу. Потом из той же коробки появилась ампула. Взяв через край футболки тонкий край ампулы, она отломила его и, сунув в отверстие иглу, втянула в шприц прозрачную жидкость. Прыснула в воздух перед глазами. Приподняв левый рукав футболки правой рукой, сказала Вите: «Подержи». Тот указательным пальцем прижал край ткани к худому плечу, а она, ловко уколов себя, ввела жидкость под кожу.

Достав иглу, Марина откинулась на спинку дивана, глаза у нее закрылись, лицо, и без того худое, еще больше осунулось. От ужаса Артем не то чтобы оглох, но все звуки вдруг превратились в какое-то вязкое варево. А Витя между тем как ни в чем не бывало рассказывал, что скоро он уедет с предками в Канаду, где этих пластинок как грязи, что там вообще всего как грязи — и джинсов, и аппаратуры, и на концерты можно ходить самых классных групп, и прямо там ширяться, и никто слова не скажет. А сам он купит фендер, как у Вотерса, потому что там этих фендеров тоже как грязи, и будет лабать в каком-то ансамбле. А потом еще, может быть, приедет в эту сраную Одессу на гастроли и, когда Артем придет на концерт, он ему свой диск подарит, чисто за бесплатно, еще и с автографом.

Но Артем был совершенно не в состоянии вникнуть в его слова, потому что эта Марина казалась ему теперь мертвой. И ее игрушечный шприц лежал на такой же игрушечной, крохотной ладошке. От ужаса его бросило в жар.

Он встал и сказал:

— Так, я забыл, мне надо срочно уйти. Вот деньги.

Он достал из кармана заготовленные 35 рублей и протянул Виктору. Тот пересчитал и сказал:

— Чувачек, кочумай, я же тебе ясно сказал — 40.

— Как 40? — От подтвердившихся опасений Артем почувствовал, как плотно обтянула его череп кожа. — Я же тебе тоже сказал: если царапину не слышно, я дам 35!

— Чувачек, кочумай, я сказал, на самый крайняк 35, но какой же тут крайняк, если ты поставил диск, а его под иглой даже не слышно. На нем муха не сидела!

Тут Артем услышал, как ключ вошел в замок и за ним голос матери проник в дом:

— Очередь есть, но небольшая. Идите, Валя, вы еще успеете.

— Бегу, — ответила соседка по лестничной площадке.

Артем бросился к письменному столу и, открыв ящик, достал конверт с остатками стипендии. Четыре рубля по рублю.

— Здесь четыре! Я тебе на следующей сходке рубль отдам, хорошо?

— Чувачек, в натуре, это несерьезно, — сказал Витя. Он никуда не торопился. — А вдруг я не приду на следующую сходку? Ну что, в доме рубля нет?

Жар накатил новой волной.

— Т-ты, м-можешь уб-брать это?! — почти крикнул Артем.

— Что? — не понял Витя.

— Вот это! — Артем показал на шприц.

Витя похлопал по плечу отключенную и сказал:

— Марина, убери это!

Та медленно открыла глаза:

— Что «убери»?

— Вот эту марцефаль убери, а? — сказал Витя и показал пальцем, что убрать.

Артем встал так, чтобы мать не увидела всего этого кошмара, спиной встретив ее вопрос:

— Артемушка, потише нельзя?

— Сейчас, мама! — выдавил он.

Марина, на лице которой отразилось сильное недоумение, начала укладывать шприц в коробку.

— Артемочка, голова раскалывается, сделай тише, прошу, — снова попросила мать где-то за спиной, возможно, уже стоя в комнате.

— I don’t mind, if there’s a change in me, — ответил ей Ноди Холдер из колонок «Симфонии». — I’m unkind, that’s how I’ve got to be.[1]

— Сейчас, мама! — перебил его Артем, по-прежнему не в силах пошевелиться.

Наконец, она упрятала коробку в сумку.

Боясь оглянуться, Артем прошел на деревянных ногах к радиоле.

— Где здесь туалет? — спросила Марина, когда он вернулся.

Он ступил в коридор и показал на дверь. Мать на кухне доставала из стоявшей на табурете кошелки продукты и клала их в холодильник.

— Мамаша? — негромко спросил Виктор.

— Да.

— Ну так попроси у нее рубль, чувачек. Что, ей рубля жалко?

Готовясь к отъезду в места, где всего было как грязи, на родине Витя оставался скрягой. По привычке, наверное.

Артем вышел на кухню, чувствуя, как горит лицо.

— Мам, не одолжишь рубчик до стипендии?

— В кошельке посмотри, сынок, — сказала она, продолжая разворачивать пакеты. — Там мелочь должна оставаться.

В кошельке набралось 72 копейки.

Артем вручил горсть монет Виктору и сказал, что 28 копеек тот ему должен простить.

— Порция мороженого, между прочим, — сказал будущий канадец и ссыпал мелочь в карман джинсов.

Они стояли и ждали Марину.

— I got time, — бушевал в комнате Ноди Холдер. — To put my wrong things right. My life’s mine, to do with it what I like.[2]

За дверью туалета потекло и стихло. Потекло и стихло. Совсем стихло.

— Она там не заснула? — спросил Артем.

— Але, ты там не заснула? — Витя постучал по двери костяшками пальцев.

Мать, закончив свои дела на кухне, пошла в комнату, проходя мимо них, поздоровалась.

— Доброго здоровьичка, — с деланым радушием ответил Витя.

— Витя, тут бумаги нет, — раздался голос за дверью.

— Дома есть, вылезай оттуда скорей.

— Сейчас.

— Мама моя родная, она что — издевается, я тороплюсь же!

— А чего ты так взебеленился, чувачек? Забздел, что мамаша решит, что ты наркоманов домой привел? А может, у нее диабет? Может, она инсулином ширяется, ты что, совсем дикий?

Он не понял ни слова. Какой диабет? Какой инсулин?

Стукнул кружок, заурчал, собираясь с силами, и выпустил с трудом скопленную воду, бачок. Закрыв за гостями двери, Артем вернулся в комнату.

— I don’t mind! — Голос Холдера стихал, потом ударялся — «фтук!» — о пересекшую виниловое русло песни царапину и, сделав круг, снова оживал:

— I don’t mind, фтук! I don’t mind, фтук! I don’t mind, фтук!

Артем бросился к двери, дрожащими руками стал рвать замок, вылетел на площадку. На лестнице уже никого не было. Он вернулся в комнату и, больно царапнув покачивающуюся черную массу — какая теперь уже разница — поднял звукосниматель.

Его била дрожь. Не выключая радиолу, он прошел на кухню, выдвинул из-под газовой плиты посылочный фанерный ящик с инструментом, достал молоток. Ничего, на следующей сходке он разберется с этим Витей. Он без лишних разговоров подойдет к нему и скажет: значит так, потрох канадский, я хочу получить свои сорок рублей, ну хорошо, пусть 39 рублей и 72 копейки, прямо сейчас. Потому что иначе у тебя станет штук на тридцать зубов меньше. И если у тебя нет с собой денег, мы пойдем к тебе домой и ты со мной рассчитаешься у себя дома. И получишь свой запиленный диск обратно. А если ты не найдешь дома эти сорок рублей, то тебе потом придется заплатить значительно дороже за поломанную вот этим вот молотком челюсть.

Артем вдруг осознал, что произносит этот монолог самому себе, стоящему в зеркале с горящими от возбуждения скулами и похлопывающему молотком по раскрытой ладони.

Собираясь в следующее воскресенье на сходку, он молоток не взял. Витя тоже в то воскресенье не появился, что вызвало у Артема неожиданное облегчение. Злость отступила, и бить кого-то по лицу молотком ему уже не хотелось. Но позже он не раз думал, что молоток бы ему в тот день не помешал.



Погнавшихся за ним хлопчиков не остановила ни продавщица, ни стоявшая у прилавка пожилая женщина. Влетевший в магазин крепыш с совершенно несоответствующим ситуации веселым выражением, сходу врезал ему в скулу большим и мягким кулаком, отчего он, тут же потеряв контроль над сумкой, влетел в хрустнувшую под ним стеклянную витрину.

— Ой, хулиганы, витрину мне разбили! — заголосила продавщица и, пока он выбирался из стекляного плена, подбежала к выходу и, высунувшись на улицу, стала звать: — Милиция! Милиция!

Он, наконец, встал на ноги. Перед глазами все плыло: ряды банок с морской капустой, бумажные пакеты муки, совершенно бледное от испуга лицо пожилой покупательницы, пыльный вымпел «Ударник коммунистического труда» на синей стене. Что-то тянуло его, сдерживало, не давало распрямить плечи. Оказалось — марлевая занавеска. Она висела на нем как длинный шарф с мокрыми красными пятнами. Посмотрел на руку — красная от крови ладонь перечеркнута бордовым разрезом. Посмотрел вокруг — сумки не было. Сняв и отбросив марлю, он направился к выходу, подальше от воплей:

— Стой! Бандит! Кто за витрину заплатит?!

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments