dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Categories:

Детектив с сюрпризом-2 или воспоминания о будущем.


Сен-Жюста и Робеспьера везут на казнь. Робеспьер - в середине, Сен-Жюст - слева от него.

Дочитал "Табакерку Робеспьера."
Очень интересно было обновить в памяти события 9-го термидора.
Они актуальны именно сегодня. (Или завтра?)
Сейчас я поставлю заключительные страницы, но должен пояснить некоторые абзацы, иначе Вы их не поймете.
Робеспьер получил от Дьявола Табакерку, при помощи которой он обрел власть над людьми.
И все, что он делал, став диктатором, он делал при помощи того, кто подарил ему табакерку.
Ну а остальное, не считая этого предмета и Князя Тьмы, оно из истории.



Максимилиан Робеспьер поднялся на трибуну и обвел зал Конвента тяжелым, мрачным взглядом, взглядом, под которым многие депутаты почувствовали себя неуютно.

Глядя на него, трудно было поверить, что этому человеку всего тридцать шесть лет. Он казался сломленным, раздавленным, постаревшим.

Что же так состарило его? Неимоверное бремя власти, сосредоточенной в его руках?

Говорят, что власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно. Но Робеспьер, несмотря на огромную власть, которой он обладал, был все тем же Неподкупным, как и два, три, четыре года тому назад. Он жил в той же жалкой, скромно обставленной комнате, которую снимал у столяра Дюпле на улице Сент-Оноре, так же скромно одевался, не позволял себе никаких излишеств, в отличие от сильного, жадного, жизнелюбивого Дантона.

Но те, кто хорошо его знал, те, кто находился рядом с ним все эти годы, страшные и величественные годы Великой революции, годы борьбы за свободу и справедливость, знали, в чем заключается тайна Неподкупного.

Для него не имели цены житейские блага. Просторное, богато отделанное жилище, дорогая одежда, изысканные кушанья, красивые женщины – всему этому он не придавал никакого значения.

Для него существовала только одна ценность: власть над людьми, власть над тысячами, миллионами французов, возможность безраздельно распоряжаться их судьбами, их жизнями. Эта власть опьяняла его, как самый крепкий, самый выдержанный коньяк, кружила ему голову, как юная красавица. Ради этой власти он трудился день и ночь, ради нее он готов был продать свою душу... и многие поговаривали (исключительно у него за спиной), что он продал-таки ее.

Для того чтобы получить и удержать власть над страной, был только один путь: безраздельно овладеть этим залом, этими людьми – депутатами Национального конвента. Ибо в этом зале вершились судьбы революционной Франции, вершились судьбы Европы.

И этим искусством Робеспьер овладел в совершенстве.

Сначала он завоевывал этих людей своим красноречием, своей неподкупностью, громкими словами о равенстве, свободе, справедливости. Но теперь, на пятом году революции, он понял, что более надежное, более безотказное средство удержать власть – это страх.

Робеспьер держал депутатов Конвента в постоянном страхе, в постоянном напряжении. Каждый раз, когда он поднимался на трибуну, они, затаив дыхание, ждали: кого он выберет на этот раз, на кого укажет пальцем, кого передаст в руки Комитета общественного спасения, кто отправится на гильотину – и вздыхали с облегчением, если выбор падал на другого...

Робеспьер обвел зал мрачным, тяжелым взглядом.

Под этим взглядом депутаты ежились, вжимались в кресла, старались сделаться незаметными.

Кого он выберет сегодня? Барраса? Тальена? Ровера? Или кого-то из левых – Билло-Варенна? Вадье? Амара?

Робеспьер начал речь.

Как и все последние дни, он говорил о том, что революция в опасности, что за спиной ее зреет заговор, что ей грозит предательство левых и правых, что только террор, только кровь предателей могут спасти общее дело.

Но он не называл имен.

– Какое значение имеет победа наших армий, какое значение имеет отступление перед ними армий королей и их приспешников, если мы сами отступаем перед пороками, исподволь разрушающими общественную свободу? Какой смысл в нашей победе, если сами мы побеждены пороками, которые приведут нас к тирании?

Обведя зал мрачным взглядом, он проговорил:

– К тирании приходят с помощью лжи, демагогии и мошенничества. К чему приходят те, кто борется с ней, не жалея сил и самой жизни? К могиле и бессмертию!

Авторитет Робеспьера был еще так велик, что эта речь, вселившая смятение и страх в сердца многих депутатов, была встречена оглушительным громом аплодисментов.

– Имена! – кричали из зала. – Назови нам имена предателей! Они будут арестованы и преданы смерти!

Но Робеспьер не называл имен, не предлагал никакого решения. Он стоял на трибуне в какой-то странной растерянности. И тогда в разных углах зала поднялся негромкий ропот, депутаты начали вполголоса переговариваться.

– Что мы будем делать, мой дорогой друг? – вполголоса обратился Жан-Поль Лесаж к своему соседу.

– Почему вы считаете, что нас в какой-то мере касается эта речь? – осторожно осведомился депутат от Лилля. – Это пустые угрозы, он не назвал никаких имен...

– Это-то и плохо! – возразил ему Лесаж. – Бешеная Гиена рыщет совсем близко! Я уже чувствую ее дыхание! Робеспьер потому и не назвал имен, что хочет всех нас держать в страхе! Сколько достойных людей он уже отправил на гильотину! Не сегодня завтра придет наша с вами очередь! Если, конечно, мы не сделаем первый шаг...

– Мы?! Что мы можем сделать? Мы – всего лишь рядовые депутаты Конвента, кто прислушается к нам?

– Вы правы, мой друг! – Лесаж повысил голос, но тут же испуганно огляделся и зашептал: – Вы правы, мы всего лишь рядовые депутаты, но именно в этом – наша сила! Таких, как мы с вами, – десятки, и если мы объединимся, мы сможем многое. Поверьте мне, большинство депутатов боится и ненавидит Бешеную Гиену...
В самом деле, по рядам депутатов, словно огонь по сухой траве, ползло испуганное перешептывание. Между рядами сновал Фуше, обычно неразговорчивый и уклончивый в ответах. Все в этом зале знали, что Фуше – большой мастер интриги, что он, как никто другой, умеет связывать узелки, соединять незримыми нитями малознакомых друг с другом людей, сплетать в один общий узор различные, казалось бы, ничего общего не имеющие между собою события.

Кажется, именно Фуше пустил по рукам записку, которую передала депутату Тальену из парижской женской тюрьмы недавно арестованная по приказу Робеспьера Тереза Кабарюс.

Записка дошла до Лесажа, и он прочел ее вслух своему соседу.

«Мне снился сон, – начиналась эта записка. – Мне снилось, что завтра меня казнят, завтра моя голова будет отсечена ножом гильотины. Но это еще можно было бы исправить, еще можно было бы повернуть вспять, если бы среди депутатов Конвента нашлись не плаксивые слюнтяи, а настоящие мужчины...»

– Неужели мы позволим Бешеной Гиене растерзать эту смелую женщину? – проговорил Лесаж, дочитав записку и пустив ее дальше по рядам. – Неужели мы сами пойдем на эшафот, ничего не сделав для своего спасения?

– А что мы можем? – пролепетал депутат из Лилля. – Если мы посмеем выступить против него, нас тут же обвинят во всех грехах! Он все еще силен и влиятелен... вот если бы первым выступил кто-то другой, я охотно поддержал бы этого смельчака...

Многие в зале Конвента рассуждали точно так же. Депутаты перешептывались, вертели головами в поисках смельчака.

И он нашелся.

Никому не ведомый Луше откуда-то сверху, с самого верхнего яруса, выкрикнул:

– Арестовать Робеспьера!

Зал на мгновение оцепенел от страха, на миг стало тихо, как на кладбище. А затем в разных концах зала раздались выкрики:

– Арестовать! Арестовать Бешеную Гиену! Сколько можно терпеть его тиранию?! Для того ли мы свергли короля, чтобы посадить на трон этого провинциального адвоката?

В зале нарастали хаос и сумятица, кто-то возражал, кто-то бурно аплодировал предложению Луше.

Председательствовавший в тот день Колло д’Эрбуа быстро поставил вопрос на голосование.

И «болото», составлявшее большинство членов Конвента и всегда шедшее за тем, на чьей стороне сила, «болото», которое еще вчера дружно рукоплескало Робеспьеру, мгновенно переметнулось на сторону его противников и проголосовало за немедленный арест своего вчерашнего кумира.

Этому способствовало то, что почти каждый из депутатов знал за собой какую-то вину – в этом зале сидели примазавшиеся к революции взяточники и казнокрады, вымогатели и мародеры, составившие состояние на ограблении жертв революционного трибунала. Каждый из них боялся разоблачения, каждый боялся, что не сегодня, так завтра Робеспьер назовет его имя, передаст его в руки всесильного Комитета общественного спасения, откуда один путь – на гильотину.

Всех их сплотило одно общее чувство – чувство страха. Они поддержали предложение Луше только потому, что оно означало: на гильотину пойдут не они, а их обвинитель Робеспьер вместе со своими сторонниками.

Увидев, что предложение Луше поддержано большинством, депутаты захлопали, в зале раздались радостные выкрики. Почти все радовались, что свалили Робеспьера, который еще утром казался им всесильным и непобедимым, и со страхом отныне покончено.

Робеспьер стоял на трибуне, мрачно оглядывая ликующий зал, и что-то искал в кармане своего камзола.

– Ответьте им! – выкрикнул, подойдя к трибуне, Сен-Жюст. – Ответьте этим предателям! Вы не утратили еще своего влияния на Конвент! Все переменится, стоит лишь вам заговорить!

Однако Робеспьер взглянул на него затравленным взглядом и произнес что-то несуразное:

– Моя табакерка... у меня украли мою табакерку... все пропало... что делать?..

– О чем вы говорите?! При чем здесь какая-то табакерка?!

– Моя табакерка... – повторил Робеспьер. – Я помню, утром, когда я вышел из дома на улице Сент-Оноре, со мной столкнулся какой-то нищий бродяга... Должно быть, это он украл табакерку... ах, нет, бродяга здесь ни при чем, ведь я сам подарил табакерку этому славному юноше, Декланжу... чтоб его черт побрал! Наверное, я сделал это в помрачении ума...

– Возьмите себя в руки! – настаивал Сен-Жюст. – Забудьте вы про свою табакерку! Не все еще пропало! Все зависит от вашего ответа!

Робеспьер, однако, хмуро молчал.

Его противники ликовали: победа далась им удивительно легко.

Младший брат Робеспьера Огюстен воскликнул, что, раз он разделяет убеждения брата, он хочет разделить и его судьбу. Он потребовал обвинительного декрета.

Это требование было немедленно удовлетворено Конвентом. Был принят декрет об аресте Максимилиана Робеспьера и его брата, а также их ближайших соратников – Сен-Жюста, Кутона, Леба, Анрио и председателя Революционного трибунала Дюма.

– Республика погибла! Настало царство воров и разбойников! – проговорил Робеспьер, медленно спускаясь с трибуны к ожидавшим его жандармам.

Оказалось, однако, что арестованных вождей революции не так-то просто поместить в тюрьму.

Сначала Робеспьера повезли в тюрьму Люксембург, но когда начальник узнал имя доставленного ему узника, он отказался его принять. Он сказал, что не верит, что Неподкупный – преступник и не даст согласия заключить его в камеру, как вора или грабителя.

Тогда Робеспьера отвезли в здание полицейской префектуры, вместе с Кутоном, Сен-Жюстом и Леба. В префектуре его приняли, но при этом выказали знаки почтительности и величайшего уважения – ведь еще вчера он был вершителем судеб Франции.


Главные события в день переворота разворачивались не в полицейской префектуре и даже не в зале Конвента. Главные события происходили в плебейских кварталах и предместьях Парижа.

Санкюлоты, бедняки, солдаты, услышав об аресте своего вождя, поднялись на защиту Робеспьера и его соратников. Якобинский клуб и Коммуна Парижа объявили действия Конвента незаконными и призвали народ к восстанию. Восставшие освободили вождей революции и по одному перевезли их в здание парижской ратуши.

Казалось, что перевес – на стороне восставших, на стороне Робеспьера. Анрио, арестованный жандармами, вырвался на свободу и начал собирать вооруженные силы. Национальная гвардия и артиллеристы выступили против Конвента.

На вечернем заседании Конвента противники Робеспьера вручили Баррасу все полномочия власти, почти диктаторские права. И тут ему сообщили, что Анрио и Коффингаль во главе вооруженных отрядов движутся на Конвент.

Баррас уже считал свое дело проигранным, хотел бежать, но в последний момент отряды Анрио и Коффингаля, вместо того чтобы занять Конвент и арестовать заговорщиков, повернули к зданию Комитета общественного спасения. Там они никого не нашли и вернулись к площади Ратуши.

На площади собрались тысячи вооруженных людей – санкюлоты, жители парижских пригородов, солдаты, национальные гвардейцы, артиллеристы с орудиями.

Они ждали приказов и готовы были действовать.

В парадном зале ратуши собрались Максимилиан Робеспьер, его брат Огюстен, Сен-Жюст, Леба, Анрио. Чуть позже освободили и привезли Кутона.

Единомышленники вновь оказались на свободе, снова они были вместе, на площади перед Ратушей собрался преданный им народ. Им казалось, что чаша весов склонилась в их пользу, что история сейчас сделает крутой поворот.

Все присутствующие смотрели на Робеспьера, все ждали от него слов, действий, приказов.

Но Робеспьер смотрел не на своих соратников, не на толпы народа, собравшиеся за окном. Он смотрел в темную нишу, расположенную в глубине зала, как будто там, в этой нише, был некто, более важный для него в эту роковую минуту, чем верные соратники, чем вооруженные санкюлоты, ожидавшие его приказа.

В глубине этой ниши Робеспьер видел высокую фигуру, закутанную в черный плащ с капюшоном. Суковатый посох в руке, большая черная собака возле ног. Капюшон низко надвинут, так что не видно ни глаз, ни рта незнакомца – кажется, что вместо лица у него – глухая, непроницаемая тьма.

– Вы обещали мне свою помощь, – проговорил Робеспьер, глядя во тьму. – Вы обещали мне поддержку!

– Я помогал тебе, – ответил глухой голос из темноты. – Я сделал тебя признанным вождем революции. Ты повелевал миллионами людей, распоряжался их жизнью и смертью. Разве этого мало? Мне кажется, ты должен быть благодарен!

– Но почему... почему сегодня вы отвернулись от меня?

– Ты мне надоел! Ты стал слишком скучным, слишком предсказуемым!

– Надоел?! Разве я – игрушка?! Разве вы – капризный ребенок?

– Кроме того, я в тебе разочарован! – перебил его безликий голос. – Ты не смог внедрить культ Верховного Существа...

– Я сделал все, что мог!

– Но из этого ничего не получилось! И еще одно... я подарил тебе табакерку – где она?

– У меня ее украли, – нехотя признался Робеспьер. – Ах, нет... кажется, я ее подарил...

– Вот как?! С моими подарками нужно обращаться бережно! Я весьма обидчив! Эта табакерка – не просто подарок, в ней хранился ключ от великой святыни, которую мои слуги берегут тысячи лет! Я хотел сделать тебя хранителем этой святыни, но ты не оправдал мое доверие!

– Я не виноват... я берег ее как зеницу ока...

– Максимилиан! – окликнул Робеспьера его младший брат. – Мы ждем тебя! Народ тебя ждет! Все ждут твоего приказа!

– Обожди! – резко отмахнулся от него Робеспьер. – Не видишь – я разговариваю!

– С кем? – удивленно спросил Огюстен. – Здесь никого нет!

– Как – нет?! – Робеспьер вгляделся в глубину ниши. Там и правда никого не было, только черная портьера свисала неровными складками, слегка покачиваясь под порывами сквозняка.

Вдруг за дверью зала раздались приближавшиеся шаги многих людей, громкие голоса.

Огромные резные двери распахнулись, в зал ворвалась большая группа вооруженных людей, солдат и жандармов.

– Именем Конвента все вы арестованы! – крикнул возглавлявший группу офицер.

Робеспьер как будто очнулся от охватившей его апатии, шагнул вперед, поднял руку.

– Остановитесь! – воскликнул он. – Вы узнаете меня?

– Еще бы! – ответил ему один из жандармов и выстрелил из пистолета.

Пуля раздробила Робеспьеру челюсть. Он покачнулся, но удержался на ногах. Кровь залила его камзол, главное же – он больше не мог говорить.

– Все погибло! – воскликнул Леба и выстрелил себе в грудь из пистолета.

Огюстен Робеспьер выбросился из окна на площадь.

Остальных жандармы повели к выходу.

Последним вели Сен-Жюста. Самый молодой из вождей революции, едва достигший двадцати шести лет, был задумчиво-равнодушен. Его взгляд случайно остановился на мраморной доске, на которой золотыми буквами был высечен текст Декларации прав человека. Прочитав ее первые строки, Сен-Жюст задумчиво проговорил:

– А ведь это создал я...

На следующий день, без всякого суда, тяжело раненный Робеспьер и его верные соратники, всего двадцать два человека, были обезглавлены на Гревской площади. Вместе с живыми были обезглавлены и трое мертвых – те, кто был убит во время беспорядков и ареста. Еще днем позже, также без суда и следствия, гильотинировали еще семьдесят человек, которых обвинили в том, что они были в сговоре с Робеспьером.

В толпе, наблюдавшей за казнью, стоял невысокий артиллерийский офицер, недавно прибывший в Париж из-под Тулона. Звали его Наполеон Бонапарт.

Великая французская революция закончилась.

Наступала новая эпоха.



Ученика и соратника Робеспьера Луи Сен-Жюста казнили вместе со своим учителем, когда ему было только 26 лет.
Владимиру Парасюку, Сен-Жюсту Майдана - тоже 26.
Ярош и Робеспьер тоже близки по возрасту.




Луи Сен-Жюст.


Владимир Парасюк.


Максимилиан Робеспьер


Дмитрий Ярош

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments