dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Categories:

Свинцовый дирижабль



Пришел короткий список "Большой книги" и я там нашел среди людей, далеких от Америки и от Одессы имя Вадима Ярмолинца, бывшего одессита, живущего последние пару десятков лет в в Нью-Йорке.
Это роман "Свинцовый дирижабль".
 Ярмолинец некоторое время был как бы моим партнером по сетевым литературным конкурсам.
Дело в том, что до того, как я начал проект "Послушай и вспомни" в основном я писал о литературе. Как сетевой, так и бумажной. Если не считать рецензий, опубликованных в журналах и газетах, а их считать я не очень привык, я - человек сетевой, началось все еще в ГБ Тенет, потом продолжилось в "Круге Чтения",  "Русского журнала", потом в ГБ "Топоса" и, наконец, в моем собственном ЖЖ. Отдельно были два литературных сетевых конкурса "Русская Америка" и "Сетевой Дюк". Это были конкурсы, которые я частично, или полностью начинал сам. Первую "Русскую Америку" Ярмолинец начинал еще более активно чем я. К "Сетевому Дюку" он активно подключился, когда я его начал. В первой "Русской Америке" и в двух "Сетевых Дюках" он участвовал со своими текстами и находил деньги у спонсоров.
Не только он, но и он тоже. И, наконец, он у себя в рубрике "Нового Русского Слова", а у него были целых две полосы в этой рубрике, регулярно публиковал сводки с этих конкурсов. В первом "Сетевом Дюке" он победил в категории "Рассказы". Во втором "Сетевом Дюке" мой и его рассказ оказались почему-то вместе на третьем месте. Вторую "Русскую Америку" начал только я, потому что к тому времени с Ярмолинцем я успел смертельно разругаться и мы поливали друг друга всем, чем могли. Почему, я уже не помню. Помню, что начал ругань он. Ну я не оставался в долгу и одно время даже специально собирался поехать в Нью-Йорк чтобы набить ему лицо. Но... что-то помешало. Вторая "Русская Америка" проходила без него и его текстов, он тогда уже был врагом.
Сейчас уже прошло почти десять лет, многое забылось, никакой злости к нему я не испытываю, да и честно говоря, не очень помню, почему испытывал тогда. Вот почему сегодня я с интересом читаю этот роман. Тем более, что последняя песня нашего проекта оказалась песней Lеd Zeppelin, a Вадим назвал свой роман именно в честь этой группы, т.е. роман его называется так же как и знаменитая рок-команда.
Первая часть романа названа по имени одной из самых известных песен "Свинцовых Дирижаблей" Since I've Been Loving You. Напомню Вам эту песню:

И, понятно, что роман - частично о роке. Еще он о времени, но не шестидесятых и не о семидесятых, а о восьмидесятых. Именно там, в Одессе восьмидесятых, живут герои романа, в том числе и один из них, "альтер эго" автора, Вадим Мукомолец. Новую фамилию Вадим придумал себе крайне неудачно, она получилось какой-то совсем  не живой такой фамилии в жизни не существовало, она - насквозь искусственная, и простите, за невольную игру слов, вкус ему изменил. Но... это не главный герой романа и вообще, не будем придираться. По-моему, роман в целом получился. Это действительно портрет времени и портрет героев этого времени в отдельно взятом городе. На страницах романа присутствует покойный Игорь Ганькевич, или "Ганя", как его звали поклонники, автор песни "Прогулки по Одессе", которая уже звучала в моем проекте.

Правда его способности как автора текстов Ярмолинец оценивает крайне низко. Другую известную песню Ганькевича "Старый рокер" я в Сети не нашел, Ярмолинец в романе вспоминает именно об этой песне, когда критикует тексты Гани.
В частности, Вадим недоволен этим куплетом:

По Дерибасовской родной гуляю я степенно,
Смотрю я в лица и грущу, признаюсь откровенно,
Зачем скажите нам нужны, Ямайки и Гавайи
Когда у нас в Одессе есть не хуже попугаи

Он недоволен попугаями в конце куплета. А мне эти "попугаи" нравятся. Почему бы и нет?
Есть еще несколько узнаваемых персонажей. Сам по себе одесский рок автор оценивает крайне низко, как и одесских рокеров восьмидесятых. Некоторые страницы написаны хоть и остроумно, но я бы даже сказал, с какой-то злостью к этим в общем-то не очень счастливым, не очень богатым и не очень здоровым людям. По-моему, они этого не заслужили. Впрочем, Вадим всегда старался быть прежде всего литератором, для него литература - важнее, чем люди, отсюда и отношение его к своим персонажам. Ну что ж, с точки зрения литературной у меня претензий к тексту нет, язык, стиль, сюжет, все сделано крепко и профессионально. Могу заметить, что Вадим всегда старался подчеркнуть, что он не хочет быть одним из авторов Южно-Русской Школы, Он не считает себя продолжателем и учеником Бабеля, Катаева, Олеши. Он - сам по себе. Похвальное стремление. Т.е., он не хотел никогда походить именно на одесского писателя. Я не думаю, что это литературная задача как-то обоснована. Зачем ему обязательно это подчеркивать, не понимаю. Тем более и в этом романе и в других его вещах, яркость, образность, неожиданность сравнений вполне вписываются в то лучшее, что было в Южно-Русской Школе. Ну и смех, иногда злой, иногда горький, это тоже есть у Ярмолинца, как и у его великих предшественников.
Иногда мне хотелось, правда, не смеяться, а удивиться, зачем именно над этими людьми смеется Ярмолинец? Но об этом я уже писал выше. Я бы не хотел разбирать отдельные шерховатости текста и отдельные сомнительные с моей точки зрения сюжетные ходы. Не хочу, чтобы подумали, что я придираюсь к давнему полузабытому врагу. Моя основная претензия, некоторая мизантропичность позиции автора. Но... для хорошего литература это простительно. А Вадим, все-таки хороший литератор.
Вот отрывок из романа, тот, который меня и насмешил и насторожил. Это пример того, почему у меня отношение к роману - двойственное.

(В этом тексте я сделал некоторые купюры, убрав лирические отступления автора, которые к основному повествованию не относятся. Кстати, если бы сам автор убрал многочисленные лирические отступления во многих случаях просто тормозящие текст и уводящие его в какое-то словесное болото, роман от этого только выиграл бы. Он слишком длинный, рука редактора его не касалась, а надо бы.)
========
Акопов попробовал звонким ударом тарелку, потом ухнул и забился бас Прессмана. Низкий и упругий звук отдался в животе, сердце тревожно замерло. Первый шквал звука вызвал ощущение полной глухоты. От последовавшего грохота зал стал ритмично содрогаться. Словно кто-то огромной подушкой бил по крыше здания. В-вах! В-вах! В-вах! Потом в новом белом овале возник Голос АПМ. На щупленьком Проскурове был то ли плащ, то ли черный ситцевый халат, какие носят уборщицы. На голове – кепка. Держась за полы халата, он стал кружится по сцене, иногда останавливаясь, чтобы, слегка согнув ноги в коленях, изобразить руками, что это он играет – то на гитаре, то на барабанах. Когда он начинал кружится, полы халата разлетались, открывая его голые ноги. Он был то ли в трусах, то ли в очень коротких шортах. И вдруг наступила совершенно оглушительная тишина. Я поймал себя на том, что судорожно пытаюсь сделать вдох и выбить пробки из ушей. Наташа закрыла уши ладонями, как наушниками.
А Проскуров неожиданно низким и сиплым голосом завыл:
–Пра-а-а-а-а-ащай ка-афейная-а-а-а с-стра-а-на-а-а-а!
Это было вступлением к новому шквалу звука.
Проскуров, между тем, сорвал с головы кепку – лысина засияла под прожекторами – и стал выбрасывать руку с ней перед собой в такт тексту.
Слышны под землею железные стуки,
Рушится в небе торжественный храм!
Смерть! Костлявые руки тянет к нам!

Легкими пальцами Таржинский посылал в зал пулеметные очереди сигналов, которые разрывали черное пространство на куски, валящиеся на публику горной лавиной.
Рвутся на части слепые заветы!
Небо читает свой приговор!
Смерть! Костлявые руки тянет смерть!
Проскуров был в ударе. Швуим имел все основания гордиться своим открытием. Но это открытие грозило неприятностями. Аналогия певца с вождем мировой революции была очевидна всем, кто еще был способен соображать. Я оглянулся. Оба инструктора стояли у двери. Лица, совершенно белые в сполохах прожекторов, казались перекошенными ужасом масками. Я легко представлял, что они переживали в этот момент. У себя в кабинетах они привыкли слышать слова типа “рок-движение”, “рок-клуб”, “молодежная музыка”, и они были готовы курировать, утверждать, направлять все эти слова в правильное, рекомендованное свыше, русло. Здесь же они столкнулись не с безвредными словами, а с вырвавшимся на волю чудовищем, которое явно не подлежало курированию и направлению в правильное русло. Такое начнешь направлять, оно тебе в этом же русле выроет могилу.

– Смерть, простирает костлявые руки! – выл Проскуров. – Смерть!

И вдруг в зале загорелся свет, и в этом свете музыканты и зрители внезапно лишились того пугающего содержания, которым были наполнены минуту назад. На сцену, выкрикивая что-то в направлении Проскурова, поднимался один из инструкторов. В оглохшем зале слов слышно не было. Отвечая на его жестикуляцию, Проскуров протянул ему микрофон. Инструктор выхватил его и стал кричать в него, но микрофон уже был выключен. Видно было только, как он беззвучно раскрывает рот и очень оживленно машет свободной рукой. Потом сквозь воздушную вату стали долетать слова, склеивающиеся в отрывистые фразы и, наконец, проступил смысл: концерт окончен, все должны покинуть зал.
Часть аудитории, поднявшись, потянулась к выходу, но кто-то в зале вырикнул:
– Та я те щас пасть порву, приддурок!
– Кому это ты пасть порвешь? – крикнул в ответ инструктор, и с неожиданной прытью слетел со сцены.

Начинался хаос. Два милиционера, встав у входа, выталкивали зрителей наружу. В их планы явно не входило никого задерживать. Мы вышли из зала в числе последних. Перед клубом стоял Кузнецов. Сунув руки в карманы брюк, и склонив голову набок, он слушал одного из инструкторов.
– Видел? – спросил он меня.
Я кивнул.
– Ну, что скажешь?
– А что я могу сказать? Это же не выступление камерного оркестра.
– Сегодня не камерного, а завтра, глядишь и камерного, – он зло ухмыльнулся, потом снова повернулся к инструктору.
 
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments