dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Categories:

Ничего подобного я нигде в мировой литературе не встречал.


Мы предпочитаем видеть и слышать такое, если заглядываем в мир слепых.

Это первый текст, в котором показан реальный мир слепых.
Подошла к этому только Ирина Полянская в "Прохождении тени".
Но одессит Валерий Барановский пошел дальше.
По-моему, этот текст уникален, при этом его литературные достоинства для меня несомнены.

Взято отсюда:


http://v-so4initel.livejournal.com/54784.html

Из книги "ТРИ ОБЯЗАТЕЛЬНЫХ ПОСВЯЩЕНИЯ"

СРЕДИ СЛЕПЫХ И ОЧЕНЬ СИЛЬНО ПЬЮЩИХ

5

Жутковатая бурса слепых существовала всегда и будет, наверное, жить вечно. На первом этажеобыкновенной для всяких Черемушек типовой средней школы расположились классы, а второй состоял из общих спален для малолетних слепцов, которых свозили сюда отовсюду. Если бы рядом с ними жили нормальные, зрячие дети; если бы везунчики судьбы научились сострадать чужим несчастьям, это заведение стало быуникальным инкубатором хороших людей. Но подобные мысли приходили в голову лишь отдельным воспитателям интерната, и то нечасто. Многие из них, если и не страдали полной слепотой, все едино выросли в этих стенах, с трудом приспособились ориентироваться в полупрозрачной, переполненной зыбкими тенями атмосфере равнодушного чистилища, испытали на себе все его прелести; здесь закалились, сюда вернулись продолжать взрослое свое житье-бытье и оттого твердо знали, что крамола, даже в мыслях, жестоко наказуема.

Поняла это сразу и Антонина, которую здешняя директриса, Людмила Ващенко, баба злобная и консервативная, сразу невзлюбила. Строптивый характер девицы, неожиданно, по какому-то бессердечному капризу свыше, выдернутой из нормальной, здоровой жизни босоногого, энергичного подростка, будущее которого благодаря спортивным наклонностям было запрограммировано на годы вперед;заброшеннойв мир, где все ее умениястоили меньше безусловных рефлексов, давал себя знать на каждом шагу.

Ей приходилось заново учиться жить. Отсутствие бинокулярного зрения делалопоходку Антонины неуверенной и шаткой. Каждый шаг теперь у нее начинался с пятки, ибо приходилось высоко задирать носки ног, чтобы не запнуться о камень, порог или какую-нибудь другую преграду. Ведущий,рабочий глаз, и без того ослабевший, вооруженный отчего-то быстро мутнеющим хрусталиком, изрезанный вдоль и поперек скальпелем хирурга, которого никак нельзя было назвать виртуозом, час от часу капризничал. Поле зрениязаволакивалоклубящимся, белесоватым облаком, сквозь которое, преимущественно по нижнему обрезуоконца, через которое Антонина общалась с внешним миром, виднелись размытые абрисы предметов и людей. Изредка облако сворачивалось, взлетало, втягиваясь, словно под воздействием вентилятора, виллюзорное отверстие, располагающееся, судя по всему,где-то наверху и чуть в стороне от ее головы, и на какие-то мгновения зрение к ней возвращалось в полном объеме. Ее ошарашивали чистые краски; кружила голову геометрия твердых линий; вламывались в память, не пострадавшую в катастрофе, новые лица, которых, увы, никогда не удавалось до конца рассмотреть, так как завеса, чуть помедлив, сновападала с неба, стремительно, неслышно, как ночь на юге, и девочка продолжалаблуждать в переполненном острыми углами пространстве, внушая себе со спортивным упрямством, что происшедшее с нею не безнадежно.

Интернатские, мало того, что им досталась в наказание неизвестно за какие грехи в прошлых жизнях слепота, страдали и от хронического недоедания. На прокорм, малышей и взрослых, полагалась по чьему-то недосмотру или глупости одна и та же сумма – сущие копейки, не больше рубля девяносто. Некоторые смельчаки(их было не так уж много) преодолевали высокую ограду, отделяющую интернат от соседствующего с ним рынка; бродили, принюхиваясь, между рядами, где торговали сметаной, брынзой, творогом, копченым мясом, соленьями, иными давно забытыми вкусностями, и там, где особенно остро доставали их голодные рези в желудках, останавливались, как вкопанные, и молчавперивались безразличными глазницами в некую точку за спинами дядек и бабок, владельцевживо воображаемой ими с помощью исстрадавшихся обонятельных рецепторов роскошной еды.

Те, не исключая деловитых перекупщиков, испытывали странное чувство вины перед безвинно пораженными карой небесной детьми и суетливо совали им в руки, ссыпали, сваливали взаранее припасенные слепенькими пластиковые пакетывсего понемногу из того, чем были богаты, но вполне достаточно для подкормки.Дети, нащупав руками жирную, мягкую, до одуренияблагоухающую дань --- именно дань, а не унизительную подачку, не милостыню, не объедки, – с достоинством удалялись восвояси, ориентируясь в скрытом от них слепотой пространстве не хуже собак.

Им нужно было торопиться, потому что этот рынок, как и любой другой, осаждали местные босяки, которым было неведомо, что такое сочувствие. Но уходили они, уважая себя и опасаясь случайных травм, не спеша. Кое-что перепадало и отрядам слепеньких, пересекающим час от часу базар, чтобы сократить дорогу к дому. Их обязательно где-нибудь останавливали и воспитателю, возглавлявшему колонну, вручалась от сердобольных торговцев, которые почем зря честили равнодушную власть, торба спровизией. Бывало, обещали подбросить мешок-другой мучицы, сахара или гороха. И никогда, между прочим,не подводили.

6

Антонина в экспедициях за провиантом не участвовала. Побираться с презрительно поднятой головой она не умела. А пускать слезу, как хитрованы-пацаны, которые одним своим видом вызывали у базарных теток желание либо согреть несчастное создание, либо удавить, ей казалось до того противным, что, стоило подумать об этом, ее начинала бить частая дрожь. И на роль слепенькой очаровашки она не годилась. Как все прыгуны, была не по годам длинной. Кроме того, пусть немного, но видела. Это было заметно а, значит, ничего не стоило заподозрить в ней жулика и по шее накостылять. Такого позора Антонина стерпеть, хоть умри, не смогла бы. Дожидаться, пока возвратившиесяся с базара добытчики пожертвуют ей кусок брынзы или сальца, она тоже не стала бы и за миллион.

Единственным, в чем Антонина принимала участие, были набеги на бидоны с молоком, которые с вечера привозили на кухню, чтобы сварганить к первому завтраку до чертиков надоевшую кашу. Тут ей доставалась кружка теплого, парного молочка, которое, вместе с заранее припасенной горбушкой серого хлеба, казалось ей слаще любого пирожного. А уж полезнее –наверняка. На четверть опустошенную жестяную флягу потом доливали водичкой, и получалось очень даже ничего. Во всяком случае, кухонная обслуга ничего не замечала или делала вид, что не замечает. Не все же вокруг были полными сволочами, хотя каждый второй, стыдно сказать, понемногу крал у слепых. Но, с другой стороны, кто иначе пошел бы сюда, на нищенскуюинтернатскую ставку?

Антонину с голодухи часто покачивало. К вечеру в животе образовывалась гулкая пустота, о которой она старалась не думать. После отбоя долго не заходила в спальню, дожидаясь, пока те, кому харч присылали из дома (таких тоже хватало), отжуют и припрячут остатки; потом заползала под одеяло и, считая слонов, повторяя десятки раз одно и то же четверостишие или какое-нибудь длинное, заковыристое словцо, допустим -- «абракадабра», быстро терявшее из-за повторений свой смысл, превращающееся в заклинание, старалась уснуть.

Если забыться не удавалось, изо всех сил сжимала веки, чтобы с правой стороны, там, где жил в глубине поврежденный, но все еще принимавший сигналы извне зрительный нерв, на черном, как ночь, экране начали проступать, двоиться, троиться цветные, ярко окрашенные круги. Они плавно расходились из центрапо сторонам, расширяясь, охватывая собою голову Антонины; всю ее, свернувшуюся калачиком на кровати, а затем -- спальню, интернат, целый город, страну, землю.

Девочка неудержимо уменьшалась и уменьшалась в размерах, уплывая в обратную перспективу, испускавшую знобкий, холодный свет. Иногда движение замедлялось, и тогда Антонина могла рассмотреть в светящемся круге свое лицо, но всегда с закрытыми глазами. Это пугало ее настолько, что она немедленно отключалась, а пробудившись, долго не могла разлепить веки, и у нее страшно болела голова.

По утрам она механически, не реагируя на голоса окружающих, которые, стараясь перекричать друг друга, сражались с непослушными, верткими мыльно-рыльными принадлежностями, приводила себя в порядок; едва дождавшись завтрака, мгновенно проглатывала кашу с хлебом, запивала безвкусным чаем и, наконец, возвращалась к реальности, в которой ее не ждало ничегохорошего.

Когда совершенно невероятные обстоятельства проживания в интернате вдруг обрушились на голову Антонины, уяснившей себе окончательно, что ни отец, ни мать, сбагрившие ее, хитря и выкручиваясь, сюда, в соседнюю республику, больше, чем десяткой-другой на обратную дорогу, если приедет к ним на побывку, жертвовать не собираются; что папаша зарплату скорее пропьет, чем потратится на батон колбасы, учебники или новые туфли; что состояние постоянной униженности и одиночества теперь для нее неизбывно, она на некоторое времяокаменела душой но, как бы парадоксально это ни выглядело, не стала искать поддержки и отклика у однокашников и воспитателей, а, напротив, восстала против интернатских порядков с упрямством и настырностью вчерашней спортсменки, и раньше не отличавшейся миролюбивым нравом.

С той же энергией и упрямством, с какими Антонина еще недавно, прыгая и прыгая, до изнеможения, до остановки дыхания; отбивая до синяков задницу, одолевала в жесткой яме с опилками все новые сантиметры, отделяющие ее от очередного разряда или рекорда, она взялась теперь за разрушение унылых монастырских правил, установленных администрацией для воспитанников.

Первые месяцы ей пришлось прожить в одиночестве. Подруг у нее и раньше было раз-два и обчелся, а тут завести их по первости не удавалось и вовсе. В интернате царила форменная дедовщина. С соседками по спальне отношения скадывались из рук вон плохо. Слепые с рождения девчонки, неуклюже, на негнущихся шагах перемещавшиеся по жизни, ненавидели ее за то, что не совсем потеряла зрение тогда, как другие должны ни за что ни про что томиться в полной темноте. Слабовидящие (этих тоже хватало) недоумевали, отчего, с какого такого перепуга, должны простить ей спортивное прошлое. О нем, канувшем в небытие, здешние невесты очень быстро прознали и сильно забеспокоились, что их пацаны, все, как один, красавчики, если знакомиться с ними на слух, не поймут важного отличия своих в доску, страдающих миопиями, атрофией зрительного нерва, дегенерацией сетчатки, катарактами, глаукомами и десятками прочих прелестей девиц от чужой и нахальной лошади, которая здешних калек, конечно же, презирает и при первой возможности смоется прочь.

Больше всех старалсь Татьяна. До появления Антонины она была интернатской звездой – играла на семиструнке, сочиняла стихи, писала песни и музыку, вызывала всеобщее восхищение. А теперь появился опасный объект для сравнения. Выскочку следовало сгноить. По интернату поползли о ней слухи, один другого грязнее. Скоро все узнали, что сюда поселили грязнуху, воровку и юную шлюху, с которой нужно ухо держать востро. Лишь, когда минули годы и у обеих осталось позади по доброй трети их жизней, агрессивная Танька, встретив бывшего своего врага, призналась, что, когда родила слепую дочь, натыкаясь, уже в общаге, на беременную Антонину, день за днем богамолила -- пусть и у нее народится больное дитя! Призналась итяжело заплакала. Антонине жалеть ее не хотелось, но и злиться она на Таньку не стала. Только сказала: «Я, наверное, счастливая женщина, если даже такая ведьма, как ты, ничего не смогла со мной сделать!» К тому времени все быльем поросло…
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments