И снова Алекс Тарн, мой любимый израильский автор (Начало)

Мы делаем Белоснежек

Мы делаем Белоснежек – заводик по их производству остался одним из немногих бизнесов, которые хоть как-то оправдывают существование нашего маленького городка, из последних сил лепящегося к натянутой струне трансконтинентальной железнодорожной магистрали. Когда-то именно она кормила здешние семьи своими ремонтными депо, складами, сортировкой, водокачкой, топливными цистернами, диспетчерской конторой, почтовым отделением и офисом дорожной охраны. Мы сидели на благословенном рельсовом пути, питаясь его кровью, как разжиревшая болотная пиявка.

Но потом соки хороших времен иссякли вместе с техническими проблемами прежних вагонов, паровозов и тепловозов. Нынешние скоростные поезда со свистом, не замедляя хода, проносятся мимо захиревшей станции, так что пассажиры даже не успевают прочесть ее название: «Козлиный Ручей». Опустели конторы диспетчеров и сортировщиков, поникла клювом ржавая водокачка, и злорадные сквозняки завладели залами обветшавших ремонтных депо.

Теперь лишь фабрика по производству игрушек, основанная здесь моим дедом Виченцо Казелотти, извещает остальной мир о том, что некогда славный город Козлиный Ручей еще жив, что еще журчит весенними паводками давшая ему имя речушка, еще открыта по воскресеньям церковь, и еще слышны голоса из бара «Два козла», в который вы просто не можете не зайти, если вам по той или иной причине вздумается пройтись по Главной улице от кирпичного гаража пожарной охраны до школы или до офиса местного шерифа.

Кто бы мог подумать, что Белоснежке выпадет еще и такая роль?



Когда Виченцо еще до премьеры фильма предложил своему приятелю Уолту Диснею огромную по тем временам сумму в две тысячи долларов за исключительную лицензию на производство кукол по образу главной героини, все сочли его сумасшедшим. Достаточно сказать, что дедова племянница Адриана, чьим голосом говорит диснеевская принцесса, получила за озвучивание вдвое меньше. Но кто в итоге оказался прав? Эта лицензия, которая до сих пор лежит в несгораемом сейфе здешнего банка, оценивается сегодня в миллионы и представляет собой главное сокровище моей семьи и всего Козлиного Ручья.

Не счесть, сколько раз крупные фирмы подкатывались сначала к отцу, а потом и ко мне с заманчивыми предложениями. Не счесть, сколько раз, спущенные нами с лестницы, они подсылали сюда громил, чтобы запугать нас и вынудить расстаться с Белоснежкой. К счастью, в таком маленьком месте сразу заметно чужое лицо. Мы твердо знали, что при первых признаках опасности весь Козлиный Ручей поднимется на нашу защиту.

– Запомни, Бобби: эта кукла – наш городской бренд! – говорил мне шериф, когда я заходил в участок посмотреть на очередного задержанного бандита. – Мы никому не позволим коснуться ее хоть пальцем!

Бывало, что арестованные ни капельки не походили на преступников.

– Джек, ты уверен, что твои парни отмутузили правильного человека? Может, он просто проезжал через город по дороге на запад?

– Может, и так, – немного подумав, отвечал шериф. – Но знаешь, Бобби, в таких делах лучше перебдеть. Твоя лицензия слишком лакомый кусочек, легкомыслию здесь не место. Кроме того, на запад ведут много дорог. Какого черта этому дурню приспичило ехать именно через Козлиный Ручей? Подозрительно, нет?

Не исключено, что из-за этой повышенной подозрительности в городе почти не случалось чужаков – даже проездом. На запад и в самом деле вело много других дорог – как, впрочем, и на восток; чтобы приземлиться в баре на Главной улице, нужно было специально заложить крюк в несколько миль. Но именно там, в баре, я познакомился с Мишей. Чего, конечно, не произошло бы, если бы я зашел туда всего на полчаса позже: к тому времени бедняга уже сидел бы, сильно помятый, в кутузке у шерифа. Когда я подошел к стойке, он был сильно на взводе, то есть волком смотрел на Мортона, который, мягко говоря, не торопился подать ему заказанное пиво.

– Почему эта дыра называется «Два козла», если козел только один? – покосившись на меня, спросил незнакомец.

Такой грубый акцент я прежде слышал только в кино. Русские в кино непременно бандиты, непременно жестокие и непременно рубят людям руки, ноги и головы страшенными топорами. Наверно, поэтому они и говорят так – как будто отрубая каждое слово тем же тяжеленным топором. Но к нам в Козлиный Ручей русские до того момента не наведывались ни разу, хотя наша хозяйственная лавка могла предложить им богатый выбор их любимых рубящих инструментов.

– Этой шутке минимум пятьдесят лет, мистер, – ответил я. – Если бы хозяин получал доллар каждый раз, когда ее произносят, он уже давно бы отстроил здесь пятизвездочный отель.

– Мне не нужен отель, – четырежды рубанул приезжий. – Я просил стакан пива.

– Что привело вас в наш город?

– Автомобиль. Привести-привел, а дальше вести не хочет… – он мрачно покачал головой. – Движок сдох, сука. Мне бы инструменты, я бы сам перебрал. Но где взять-то? А у вас разве починят? Вы ведь только и умеете, что блок на блок менять. Избалованные, сука…

Смысла последнего слова я не знал, хотя мой собеседник постоянно употреблял его в разговоре – потом выяснилось, что оно вообще русское. На вид ему было лет шестьдесят с хвостиком – пожилой мужик, из тех, кто пускаются в путь, точно зная, что на самом деле ехать им некуда. Вряд ли помощники шерифа могли помять его больше, чем уже помяла жизнь. Я поманил к себе бармена.

– Мортон, принеси мне, как обычно. И мистеру тоже. Нехорошо заставлять гостя ждать.

Мортон вытаращил глаза от неожиданности. Он уже отзвонил шерифу и теперь ожидал, что с минуты на минуту в бар войдут наши бравые парни с восьмиконечными звездами на рубашках.

– И мистеру тоже? – потрясенно повторил он.

Вместо ответа я повернулся к незнакомцу.

– Два козла – это местный фольклор. Легенда. Рассказывают, что первые поселенцы заночевали тут у ручья, а утром увидели, как два диких козла стоят на берегу, упершись рогами, и никто из них не хочет уступать. И люди решили остаться. Потому что, если за землю идет такое сражение, значит, она недешево стоит. Отсюда и название: Козлиный Ручей. Меня зовут Бобби. Бобби Казелотти.

– Казелотти? – хмыкнул он. – Выходит, ты и был одним из тех двух козлов? А я – Миша. Будем знакомы.

Я пожал протянутую ладонь – крепкую, определенно привычную не к авторучке или клавиатуре, а к рабочему инструменту – например, к топору. Может, и впрямь, поскорее сдать его шерифу?

– Ты ведь местный, так? Может, замолвишь за меня словечко в мастерской? – продолжил Миша. – Я бы сам, сука, перебрал этот движок. Мне бы только инструмент. И кой-чего из запчастей: масло, прокладки, сука.

– Сука? – озадаченно переспросил я. – Есть такая запчасть? В какой машине?

– Можно без суки, – ухмыльнулся он. – Так что, поможешь?

– А ты что, механик?

Миша взглянул на меня сверху вниз, будто восседал на небоскребе, а не на барном табурете.

– Механики – ваши неумехи, – презрительно процедил он. – А я художник. Я прецизионные станки настраивал, сука. Я могу из будильника паровоз собрать, понял?

В бар вошли два помощника шерифа, осмотрелись и вразвалку двинулись к нам. Я сделал им знак не торопиться. Теперь уже Миша смотрел на меня с тревогой.

– Вот что, мистер, – сказал ему я. – Козлиный Ручей не любит чужаков. Если я не вмешаюсь, эти два парня за нашими спинами вряд ли дадут тебе допить твое пиво. Так что у тебя есть ровно две минуты, чтобы убедить меня вмешаться. Дело в том, что мне очень нужен механик для конвейера моей фабрики. Тот, который был, помер на прошлой неделе от инфаркта. Вчера справляли поминки. А другого в городе нет. Я уже начал искать в других местах, но Козлиный Ручей, как ты уже понял, не любит чужаков. Хочешь попробовать стать здесь своим? Решай, осталось полторы минуты.

Он снова ухмыльнулся, даже в тревоге не потеряв лица.

– И что же она делает, эта твоя фабрика? Космические модули?

– Кукол. Точнее, сейчас уже одну-единственную куклу – Белоснежку. Вот такую, видишь?

Я ткнул пальцем на барную полку, где в ряд сидели представительницы нашего городского бренда, прекрасные черноволосые Белоснежки в длинных золотых юбках и синих блузах с высокими белыми воротниками. Зрачки моего собеседника расширились, словно нас вдруг обступила полная темнота.

– Белоснежку… – прошептал он. – Вы делаете Белоснежку… Ты, сука, не шутишь?

– Полминуты, – напомнил я.

– Я остаюсь, – медленно и торжественно проговорил он. – Я остаюсь, чтобы делать Белоснежек. Но если ты, сука, меня обманешь… Если ты…

Я повернулся к помощникам шерифа.

– Ребята, ложный вызов. Этот мистер со мной. Попробует стать механиком вместо Финнегана, упокой Господь его душу. Мортон, налей-ка нам, себе и ребятам двойную, помянем старину Финнегана.

Все дружно опрокинули по стаканчику бурбона и сморщились, а Миша еще и зачем-то понюхал рукав.

– Слушай, Робби, – сказал он. – Ты вот делаешь Белоснежек…

– Бобби, – поправил я. – И Белоснежек делаю не только я. Их делал еще мой покойный дед, потом мой покойный отец, а когда упокоюсь я, этим займется один из моих сыновей.

Русский хрястнул кулаком по стойке.

– Отец! – воскликнул он. – Ты не поверишь, но мой старик тоже делал Белоснежек. Скажи козлу, чтобы налил еще, и пусть не уносит бутылку слишком далеко.

Как выяснилось, Мишин отец был профессиональным фотографом, работал «в ателье», то есть на государство, но при этом тайно занимался изготовлением фильмстрипов – там они назывались «диафильмами», чтобы потом продавать их из-под полы. Уж не знаю почему, но Диснея в России почти не показывали, поэтому подпольные ленты Мишиного старика шли нарасхват, причем, особенным спросом пользовалась Белоснежка.

– Мы с батей сами собрали кинокопировальный аппарат из списанных запчастей, – сказал Миша. – В последний год делали только Белоснежек. А потом отца арестовали. Пришли с обыском, забрали и его, и аппаратуру.

– За что?

– За нетрудовые доходы, – загадочно ответил он и пригорюнился, уставившись в пространство, как будто там висел экран, на котором крутили диафильм его любимого папы. – Знаешь, чем всегда была для меня твоя гребаная Америка? Белоснежкой, вот чем. А что оказалось?

Миша вздохнул и скрипнул зубами. Я с достоинством распрямился – насколько позволяли барный табурет и выпитый бурбон. Если вы ищете патриотов великой Америки, то нет для этого более подходящего места, чем Козлиный Ручей вообще и дом Казелотти в частности. Мой папаша воевал в Корее. Сам я не попал во Вьетнам по молодости лет, но оба моих сына сражались – один в Ираке, другой в Афганистане. С моего крыльца всегда свисает большой звездно-полосатый флаг.

– Вот что, мистер Миша, – торжественно проговорил я. – Слушайте, что я вам сейчас скажу и слушайте очень внимательно. Мы с вами, видимо, ровесники, но слушайте меня так, как вы когда-то слушали своего папу. Я понятия не имею, откуда вы едете, что повидали и какую тяжесть несете на плечах и на сердце. Все это – личное дело каждого, а у нас не принято совать нос в чужие дела. Но если вы искали ту самую Америку, о которой только что рассказали, то она здесь. Считайте, что вы наконец попали в правильное место. Америка – это Козлиный Ручей, а Козлиный Ручей – это Белоснежка…

Из бара мы вышли, держась друг за друга – и буквально, и фигурально.

Миша оказался превосходным механиком. Не в обиду будь сказано его покойному предшественнику, но при Финнегане станки никогда не работали так гладко и хорошо. Вдобавок ко всему, Миша постоянно вносил мелкие и крупные улучшения. Однажды он пришел ко мне с куклой, которая внешне ничем не отличалась от сотен других Белоснежек, ежедневно сходивших с нашего конвейера.

– Вот, – только и сказал он, поставил куклу на пол и сел в сторонке.

– Что случилось, Миша? Брак в производстве? Или…

Слова замерли на моих губах, потому что с Белоснежкой вдруг начали происходить поистине странные невиданные вещи. Она повернула ко мне голову, похлопала ресницами и произнесла голосом моей двоюродной тети Адрианы:

– Привет, Бобби. Как поживаешь? Мой тебе совет: не бери яблоки от незнакомцев.

Затем кукла повернулась, подошла к кушетке и, с неожиданной легкостью подпрыгнув, уселась рядом с Мишей.

– Ну как? – после долгой паузы поинтересовался механик.

Мне понадобилось дважды прочистить горло, чтобы протолкнуть через него вопрос, что все это, черт побери, значит.

– В каком смысле? – смущенно отозвался Миша. – Вставил механизм, контроллер на микропроцессоре, батарейки… А что, плохо? Согласен, надо подправить тут и там, но в принципе…

– В принципе? – повторил я. – В принципе? В принципе, Миша, ты напугал меня, как малого ребенка. А ведь мне шестьдесят четыре. Что же, по-твоему, должна почувствовать, увидев такое, шестилетняя девочка? Панику? Ужас? Мы производим кукол, дружище, а не страхи вселенские. Невинных кукол. Ты, может, не смотрел ужастиков про ожившую куклу… как его… Чаки? Не смотрел?

– Я не смотрела, Бобби, – хлопнув ресницами, ответила Белоснежка. – Хочу посмотре… хочу посмотре… хочу посмотре…

– Заело, – констатировал механик. – Я ж говорю, надо подправить тут и там.

Он положил куклу на колено, вынул из кармашка отвертку и что-то где-то подкрутил. Белоснежка умолкла. Я вздохнул.

– Миша, дружище, ты ведь знаешь, как тебя тут уважают. За эти три года ты стал здесь своим парнем, честное слово. Можешь мне не верить, но последний чужак, прижившийся в Козлином Ручье до тебя, умер еще до моего рождения. Значит, ты уже в некотором роде легенда. Ну сам подумай, зачем нам эти приключения? Зачем вообще что-то менять? С начала эпидемии продажи выросли на тридцать пять процентов. И это понятно: дети больше времени проводят дома, куклы стали нужнее. Давай оставим все как есть, а? Очень тебя прошу. Только не обижайся, ладно? Любому дураку ясно, что ты не просто механик, а бог, если можешь творить такие вот чудеса. Но боги чаще пугают людей, чем радуют, и это тоже факт. А наша земная фабрика делает земные игрушки. Пусть оно так и останется, не возражаешь?

Миша почесал в затылке.

– Наверно, ты прав, Бобби. Даже не наверно, а точно. Меня, сука, иногда заносит. Ладно, проехали… Пойду я.

Он сунул Белоснежку под мышку и вышел из кабинета.

Не считая этого короткого инцидента, дела фабрики действительно шли очень неплохо, и мы уже подумывали о расширении производства, когда ко мне начали поступать странные звонки от клиентов и партнеров. Первой ласточкой стал телефонный разговор с вице-президентом большого интернет-магазина Джеффом Безносом. Для порядка поторговавшись о ценах и объемах, мы пришли к взаимовыгодному соглашению, и я уже собрался попрощаться, когда Безнос вдруг спросил, как зовут моего заместителя по эквити.

– Кого-кого? – переспросил я. – По Твиттеру? Извини, Джефф, но мы далеки от этих нововведений. Да и зачем нам Твиттер?

– Не по Твиттеру, – рассмеялся он. – По эквити. Ты что, не слыхал об эквити? О социальной справедливости? Об антирасизме?

– Нет, – признался я. – Видишь ли, Джефф, Козлиный Ручей – маленький город. Можно сказать, семейный. У нас тут никогда не пахло несправедливостью или расизмом. Да и откуда взяться расизму, если черных у нас тоже нет – как-то не приживаются.

– Не приживаются… – напряженно повторил Безнос. – Считай, что я этого не слышал. Но должен предупредить: наша фирма подписала обязательство работать только с теми компаниями, в чьем руководстве есть вице-президент по эквити. Или хотя бы заместитель. Настоятельно советую тебе вплотную заняться этим вопросом.

В тот момент я еще не знал, что вскоре такие телефонные беседы станут правилом. Большие и малые клиенты один за другим интересовались наличием у меня вице-президента или хотя бы заместителя по этой чертовой загадочной эквити. Сначала я еще отнекивался, но потом понял, что партнеры не шутят: все они упоминали некое подписанное ими обязательство и вытекающую из него невозможность иметь дело с фирмами, не соответствующими новому правилу. Под угрозой, таким образом, оказались не только будущие, но и действующие контракты. Видит Бог, мне вовсе не улыбалось вводить в штат абсолютно ненужную должность, но не мог же я в одиночку переть против всеобщего промышленного стандарта!

В конце концов, я решил не упрямиться и позвонил Безносу, чтобы оповестить его о новоназначенном заместителе.

– Молодец! – одобрил Джефф. – Кто она? Что кончала? Беркли? Стенфорд? Корнелл?

– Гм… – растерялся я. – Вообще-то, не она, а он. Хороший грамотный парень из нашего города. Что кончал? Школу в Козлином Ручье. Наверно, ему придется немного подучиться, чтобы войти в курс дела. Я ведь чего звоню – хотел с тобой посоветоваться насчет курсов по этой самой эквити.

Безнос присвистнул.

– Э, нет, Бобби, так не пойдет. Эквити сейчас – университетская профессия. Тебе нужен как минимум бакалавр. Знаешь что? У меня есть кое-кто на примете. Некая Джесси Смит. Проходила у нас интервью полгода назад, но потом генеральный решил, что нужно брать доктора.

– А эта Джесси кто?

– Она как раз бакалавр. По черным наукам.

– По каким? – удивился я.

– По черным… – он помолчал и добавил: – Ты только будь осторожней. Эти специалисты обычно требуют такие оклады, что у людей глаза на лоб лезут. Реагируй спокойно, не торгуйся.

– А то что?

Безнос хмыкнул:

– А то обвинят в расовой и гендерной дискриминации. Как не фиг делать. Тогда с тобой уже точно никто не станет иметь дела.

– Ты серьезно?

– Вполне. Кстати, лучшим вариантом будет, если она вообще не приедет в твой медвежий угол. То есть согласится официально занять должность и получать жалованье издалека. И тебе спокойней, и ей проще.

– Мой угол не медвежий.

– Ну тогда козлиный, – рассмеялся он. – Не обижайся, приятель. Я ведь тебе только добра желаю. Чтобы учился на моей шкуре, а не на своей.

Мы помолчали.

– Знаешь, Джефф, – сказал я, – это очень напоминает мне старый добрый рэкет. Говорят, когда-то такое пробовали в Козлином Ручье, но не прижилось. Плати, чтобы тебя не тронули. Будь осторожней. Не торгуйся. Тебе только добра желают. И так далее. Этой эквити, случайно, не Аль Капоне заправляет?

– Считай, что я и этого не слышал, – вздохнул Безнос. – Говорю же: будь осторожней, не болтай лишнего. Времена нынче такие, что не приведи Господь. В общем, я попрошу секретаршу отыскать эту… как ее… Джесси Смит. А ты пока жди звонка.

Звонок последовал тем же вечером. Голос был резкий, высокий, невнятно глотающий одни слова и растягивающий другие на манер бандитских братков из полицейского сериала.

– Говорит Муханапуззи Удавва. Это ведь ты ищешь вице-президента по эквити? Считай, что нашел. Лови резюме.

Мой телефон звякнул, сигнализируя о получении файла.

– Извините, мисс, но я ожидаю звонка от Джесси Смит. Мне сказали…

– Это я и есть, дурашка! – перебила она. – Сменила погоняло два месяца назад на что-то более человеческое. «Джесси Смит» звучит слишком бело. Теперь я Муханапуззи Удавва. У тебя что, с этим проблема?

– Нет-нет, – торопливо заверил я. – Просто надо привыкнуть. Муха на… как?

– На пуззи! В резюме все написано, прочти там, если грамотный. В общем, так. Я хочу… – она назвала сумму, от которой у меня перехватило дыхание.

– Но это невозможно! – вырвалось у меня. – Мисс Джесси… ээ-э… извините, мисс Муха ээ-э… на пузе, таких огромных денег у нас не платят никому. Моя директорская зарплата почти вдвое меньше…

– Да что ты бекаешь-мекаешь? – снова перебила она. – Ээ-э… бе-е… ме-е… У вас там и впрямь одни козлы проживают? По-твоему, я недостойна таких денег? Потому что я черная, да? Потому что я женщина? Потому что я лесба? Ну, давай, давай, не стесняйся, выкладывай! Я ж таких, белых расистов-сексистов, как ты, за сто миль чую! Я по таким, как ты, диплом писала!

«Тогда с тобой уже точно никто не станет иметь дела», – вспомнились мне пророческие слова Джеффа Безноса.

– Нет-нет! – отчаянно крикнул я. – Мисс, подождите! В принципе, мы согласны. Говоря, что таких денег у нас не платят, я имел в виду, что…

– Значит, договорились, – не дослушав, подытожила она. – Высылай договор.

Руки дрожали так сильно, что мне лишь со второй попытки удалось водворить трубку на место. Дальше было проще. Когда на тебя мочатся, потрясают только первые мгновения, потом привыкаешь. Я выслал ей подписанный договор и, как мог, объяснил бухгалтеру, что отныне у меня будет новый заместитель, вернее, заместительница по эквити. Самое поразительное, что он не удивился, а кивнул и выразился в том смысле, что вот, мол, дошло и до нас. Я попросил его никому не рассказывать о нашем унижении. Люди в Козлином Ручье простые, но гордые – могли и не понять. Поэтому я твердо намеревался и дальше скрывать от земляков позорный факт своей капитуляции перед рэкетом, тем более что Джефф Безнос оказался прав: мисс Муханапуззи Удавва не удосужилась приехать сюда даже для подписания договора.

Мне не удалось провести лишь одного человека – Мишу. Мы, как обычно, сидели рядышком возле стойки, когда он вдруг хмыкнул и сказал, что наконец понял, почему у бара такое название.

– Два козла – это мы с тобой, Бобби. Ты козел, потому что темнишь, скрываешься, а я – потому что не спрашиваю, хотя точно знаю: случилось, сука, что-то очень плохое.

Наверно, это была смешная шутка, но я не рассмеялся, а выложил ему все как есть.

– Выбора нет, Миша, – сказал я под конец. – Это рэкет, который платят сейчас все, от мала до велика. Эта Муханапуззи, конечно, уменьшает нашу прибыль, но в конце концов мы все равно в плюсе. Унижение унижением, но дело ведь не во мне. Дело в фабрике, в городе, в Белоснежке. Дело в нашей с тобой Америке. Ради них я готов снести и не такое.

Миша долго молчал, потом покачал головой и произнес одну из своих загадочных фраз из трудного русского прошлого.

– Комиссары, – сказал он. – Комиссары в черных кожаных тужурках.

Я положил руку ему на плечо и кивнул, хотя понял только про черных.

– Не беда, Миша. Это всего лишь деньги. Мы здесь, она в Сан-Франциско, и так оно и останется. Я ж говорю: эта сука сюда даже не приезжает.

– Приедет.

– Что? С чего ты взял?

Механик опрокинул в себя стопку бурбона и всем телом повернулся ко мне. В глазах его пылал нездешний русский огонь.

– Потому что это комиссары, Бобби. Они никогда не останавливаются – ни на деньгах, ни на территориях, ни на трупах. Им всегда нужно всё, без остатка. Поверь мне, я знаю. Им всегда нужно всё, и они обязательно приедут сюда, чтобы забрать это «всё»… – он пристукнул ладонью по стойке. – Мортон, братуха, налей-ка себе и нам еще по одной, и не убирай далеко бутылку…

Мортон поспешно исполнил просьбу. Мишу в Козлином Ручье не уважали только конченые козлы, каких у нас немного.

– Глупости, дружище, – старательно изображая уверенность, возразил я. – Это тебе не Россия, а Америка. В Америке пока еще, слава Богу, все решают деньги и только деньги. Вот увидишь.

Но прав оказался он, а не я.

Заместительница по эквити позвонила через полгода после назначения – известить меня о своем скором прибытии.

– Что случилось, мисс Удавва? – уныло осведомился я. – Если вас интересует срок выплаты годовой премии, то…

– Не мельтеши, приятель, – хохотнула она. – Деньги деньгами, а ляжки врозь. Есть дело на двадцать миллионов. Привезу тебе такой заказ – закачаешься.

Когда мисс Муханапуззи Удавва, звеня браслетами и ожерельями, ввалилась в мой кабинет, в нем осталось так мало воздуха, что я почувствовал удушье. Это была огромная черная толстуха, собственным весом под двести пятьдесят фунтов плюс минимум полтонны золотых украшений, включая кольца в каждой ноздре и двойной ряд блестящих бусинок под нижней губой. Верхнюю губу украшали густые усы. Когда Муханапуззи бухнулась на кушетку, я всерьез испугался за целостность балок перекрытия.

– Уф-ф-ф… – выдохнула заместительница по эквити. – Еле добралась. Коридоры у тебя узкие, приятель, и лифт на ладан дышит. Я имею в виду грузовой – к пассажирскому я даже не подошла. Налицо дискриминация, приятель.

– Дискриминация? Кого и кем, мисс Удавва? Пассажирских лифтов грузовыми?

– Не умничай, приятель… – она поставила на пол принесенную с собой большую коробку. – Понятно кого и понятно кем. Дискриминация полных людей тощими. И это еще до того, как я начала присматриваться всерьез. Позови-ка этого… как его… начальника производства.

– Зачем?

Толстуха посмотрела на меня как на идиота.

– Так и будешь дурацкие вопросы задавать? Если сказано «позови», значит зови и не выпендривайся. Второй раз предупреждать не буду. Давай, приятель, давай, шевели булками.

Я позвонил Мише и попросил зайти.

– Так-то лучше, – одобрила Муханапуззи, поворачиваясь к окну. – Проехала я, стал быть, через ваш поселок, бросила беглый взгляд. Что тебе сказать, приятель… – дыра дырой. Ни одного нормального человеческого лица, сплошной белый мусор. Сразу видно, что тут не слыхали ни об эквити, ни о диверсити. А уж об инклюжен, антирасизме, CRT и BLM я и вовсе молчу…

Она продолжала распространяться на эту тему, пока мы ждали Мишу, а потом еще некоторое время после его прихода. Речь толстухи представляла собой странную смесь двух разных лексиконов: уличной скороговорки криминальных городских трущоб и наукообразного языка, полного непонятных терминов и незнакомых значений вроде бы знакомых понятий.

– В общем, мне тут явно есть чем заняться, – заключила мисс Удавва, – но, как говорится, каждой заднице свой час и свой дрын. А пока есть кое-что более срочное. Признайтесь, вам тоже не терпится посмотреть, что за сюрприз я вам приволокла. Открывайте, не бойтесь. Здесь все свои, за исключением белых.

Она кивнула на коробку. Я счел за благо подчиниться без лишних вопросов и, отшелушив несколько слоев упаковочной бумаги, полиэтилена и картона, поставил на стол «сюрприз»: черную куклу, одетую наподобие нашей Белоснежки.

Сказать, что она была некрасивой, значило не сказать ничего. Безобразно пузатая, с приплюснутым носом и толстыми губами, растянутыми в какой-то двусмысленной пацанской ухмылке, кукла выглядела олицетворением уродства.

– Ну что? – торжествующе произнесла Муханапуззи. – Как вам? Славно ребята потрудились, скажи?

– Как-кие ребята? – только и смог вымолвить я.

– Наши ребята, из Фонда эквити и диверсити! – воскликнула толстуха. – Лучшие прогрессивные художники! Пора менять устоявшийся стереотип красоты – в этом сейчас состоит наша наипервейшая задача! Мы живем в расистском мире белых опрессирующих самцов только потому, что детей с рождения воспитывают на ложных парадигмах! Почему принцесса непременно должна быть белой, тощей и прямоносой сучкой? Что дурного в большом животе или в широких ноздрях? Вы что, еще не поняли, что перед вами – новый идеал красоты? У этой куклы джоб, важнее которого еще не знало прогрессивное человечество! Правда, имя ей пока еще не придумали. Предлагали назвать «Идеалка», но это как-то…

– Черноджобка, – вдруг сказал Миша.

Он произнес это вполголоса, но Муханапуззи почему-то заткнулась – то ли от неожиданности, то ли поперхнувшись очередным лозунгом.

– Что? Что ты сказал?

– Черноджобка, – повторил механик. – Во-первых, черная. Во-вторых, важнейший джоб. Вместе получается Черноджобка. По-моему, отражает.

Мисс Удавва призадумалась. Мыслительный процесс давался ей с заметным трудом.

– А что… – наконец разродилась она. – Интересное предложение. Конечно, надо еще утвердить с ребятами… Но пока можно принять за основу. Черноджобка. Звучит красиво. Ты, приятель, молодец, хотя и беляш. Начальник производства, верно? Как быстро сможешь наладить выпуск Черноджобок?

– Погодите-погодите! – вмешался я. – Зачем такая спешка? Может, стоит еще раз подумать над… как бы это выразиться… небольшой коррекцией внешности? Если очень нужен большой живот, то пусть таким и будет, ладно. Но вот другие детали… Взять хоть эти красные прожилки в глазах – они, надеюсь, необязательны? Потому что с ними глазки девочки кажутся налитыми кровью. И зубы тоже. Оскал выглядит поистине угрожающим. Резцы непропорционально велики, а уж клыки, клыки… Вы меня простите, мисс Удавва, но клыки торчат прямо как у вампира. Зачем? Это ведь детская игрушка, которую…

– Расист! – визгливо перебила меня Муханапуззи. – Расист! Расист! Расист!..

Она голосила на весь город, раз за разом повторяя одно и то же слово, а я, совершенно растерявшись, не знал, что делать и как возразить. Выручил Миша. Подскочив к мисс Удавва, он топнул ногой, вытянул руки по швам и тоже завопил густым командирским басом – пусть и не громче, но на две октавы ниже толстухиного визга.

– Маа-алчать! – кричал он. – Маа-алчать!

Муханапуззи вздрогнула, захлопнула пасть и воззрилась на механика с выражением испуга и замешательства.

– Будет исполнено! – убавив звук, произнес Миша. – Будет исполнено согласно образцу в лучшем виде. Пусть начальство не сомневается, народ с вами.

Толстуха кивнула и вдруг всхлипнула. Теперь она адресовалась только к Мише, игнорируя мое присутствие.

– Не понимают, – пожаловалась она. – Вообще не понимают, каково это – быть черным в расистской стране. Глаза ему не понравились… А какими они могут быть, эти глаза, если белые супремасисты травят нас наркотой? Или зубы… Послушать расистов, так мы вовсе должны быть беззубыми и беззащитными, как бедный замученный Джордж Флойд. Только хрена вам лысого! Мы будем кусаться! Мы будем рвать вас на куски своими мощными клыками! Мы будем…

– Конечно, сука, конечно, – ласково утешал ее Миша, присев на корточки перед кушеткой. – Сделаем, сука, в лучшем виде…

– Вообще-то сначала ребята хотели сделать куклу копией Джорджа, – благодарно кивая, продолжила Муханапуззи. – Но нужен-то был не мужчина, а девочка. Вернее, как сейчас говорят, человек с вагиной. Правда, вагину они не предусмотрели – все-таки кукла, но в остальном похоже. Задача ведь была заменить Белоснежку, а не куклу мужского вида – скажем, Пиноккио или Мэнсона, который живет на крыше.

– Карлсона, – не удержался я. – На крыше живет Карлсон…

– А вот и нет! – запальчиво выкрикнула толстуха. – Я имела в виду именно Мэнсона. Того, который зарезал целую кучу белого мусора! Теперь на крыше будет жить Мэнсон! Черный Чарльз Мэнсон! Заруби себе на носу, расист!

– Конечно, конечно, – успокоил ее Миша, одновременно делая мне знаки молчать и не высовываться. – Исполним в лучшем виде, даже не сомневайтесь. Скажите только, мисс вице-президент, о каком количестве Черноджобок идет речь? Тысяча кукол? Полторы тысячи?

Муханапуззи глубоко вздохнула, достала из сумочки салфетку и трубно высморкалась. Мы с Мишей молчали, дожидаясь ее возвращения в рабочий режим заместительницы по эквити.

– Два, – наконец выговорила она.

– Два экземпляра или две тысячи? – уточнил Миша.

– Два миллиона, – буднично ответила Муханапуззи и полезла в сумочку за второй салфеткой. – Вы, верно, ничего не поняли, дебилы вы этакие. Фабрика прекращает производство Белоснежек и перенастраивает конвейер на ускоренный массовый выпуск Черноджобок. Как скоро вы сможете дать стране два миллиона новых кукол?

В одной записи этот рассказ не помещается, читайте окончание в следующей.