dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Categories:

И о книгах. Кого выращивали и выращивают американские университеты

На этот раз речь пойдет о двух книгах. В заголовке не уточнено, что меня интересуют не все, кто получает университетское образование, а студенты-евреи. Я понимаю, евреи вам надоели, мне - тоже, но куда ж мне деться с подводной лодки от своих соплеменников?
Первую книгу я прочёл полностью, но давно, около двадцати лет назад, сейчас - перечитываю.
Называется первая книга "Эра Меркурия", написана профессором из Беркли Юрием Слёзкиным, где он тогда, в самом начале двухтысячных, преподавал.
Не думаю, что сейчас с его взглядами, явно антикоммунистическими, его держат в коммунистическом университете.


Это автор
Книга его посвящена судьбе евреев в последние полтора века, т.е. начиная с середины девятнадцатого и заканчивая двадцатым.
Он рассматривает три ветви евреев диаспоры, все они, как он считает, были тремя ветвями эмиграции.
Первая и самая по его мнению успешная эмигрировала в революцию и стала советскими евреями. Вторая, эмигрировала в Америку и стала евреями-капиталистами и третья стала сионистами и эмигрировала в Палестину, где воссоздала еврейское государство.



Я, в отличие от Слёзкина, не считаю, что первая ветвь, так уж процветала и была самой успешной. Особенно на фоне американских евреев.
Но дело в том, что сам Слёзкин - москвич, он из полуеврейской и очень успешной, особенно со стороны папы-русского, семьи и лично его семья как раз процветала и была успешной. Его окружение в Москве было из детей таких же преуспевших еврейских или полуеврейских семей. Поэтому он сделал вывод о процветании первой ветви на основании собственных впечатлений.

Разумеется он пишет, что самая успешная уже в лице детей и внуков, разочаровалась в коммунизме, но успех этой ветви, это успех первых послереволюционных лет вплоть до начала войны.
Лично меня интересует вторая ветвь, т.е. те евреи, которые живут со мной в одной стране, т.е. американские евреи.
И парадокс, который описывает Слёзкин, те евреи, которые уехали в Америку, как только они чуть обжились и дали возможность своим детям получать хорошее американское образование, уже в лице поколения детей с этим престижным образованием, так же как и в раннем СССР стали... противниками капитализма и ушли в коммунизм. Я прямо с этого утверждения начну цитату из Слёзкина:

Самое замечательное в довоенной истории еврейских студентов в Советском Союзе и в Соединенных Штатах состояло в том, что, в то время как советские вузы выращивали коммунистов, американские тоже выращивали коммунистов.
Как пишет Томас Кесснер, поколение иммигрантов старалось дать своим детям уверенность в будущем, а для этого, по его понятиям, требовалось американское образование. При этом иммигранты отторгали своих детей от своей собственной культуры, создавая огромную пропасть между поколениями, что приводило к ожесточенным конфликтам, часто не оставлявшим никаких надежд на примирение. В то время как прочие группы населения прививали своим детям традиционные ценности, выходцы из Восточной Европы не передавали детям нравственных норм своего прошлого. Вместо этого они передавали детей Америке.

Иными словами, Америка воспроизводила знакомую европейскую схему. За выходом евреев из гетто и достижением ими экономического успеха следовал еврейский бунт против еврейства как «химерической национальности» капитализма. В пропорциональном отношении евреи были гораздо большими марксистами, чем мировой пролетариат, потому что они были гораздо больше похожи на Маркса. К Америке это относится вдвойне, потому что Америка была землей обетованной для homines rationalistici artificiales, страной химерической национальности без культа Гете—Шиллера и без мессианской интеллигенции, которые могли бы заменить утраченное еврейство. Одна из стратегий состояла в том, чтобы сохранить еврейство, восстановить его, если оно было утрачено, или реформировать его при помощи специфически американской процедуры, которую Бромберг назвал «протестанизацией иудаизма». Другая — в том, чтобы создать собственную мессианскую интеллигенцию, «Движение». Большинство «нью-йоркских интеллектуалов» 1930-х годов были детьми еврейских иммигрантов из России. Они не были современными интеллектуалами, занятыми в «производстве культуры», — они были заокеанским филиалом русской интеллигенции, истинно верующими в храме вечной юности, жрецами пролетарской политики — обитателями «островков свободы» в империи зла, которая, по словам одного выпускника Городского колледжа, «оказалась так же глуха к марксистскому анализу, как другие земли, в другие времена, были глухи к громоподобным проповедям Исайи».

Американские островки свободы — как и русские — не были необитаемыми. По словам Дэвида А. Холдингера, новая космополитическая интеллигенция Соединенных Штатов «сформировалась посредством слияния двух восстаний против провинциальности — одного в среде коренных "белых протестантов англосаксонского происхождения", не желавших мириться с ограничениями "пуританства", другого в среде сыновей иммигрантов, не желавших мириться с ограничениями еврейской замкнутости, особенно восточноевропейского образца». Как это виделось (сквозь призму Мэтью Арнольда) Джозефу Фриману, бежавшему из черты оседлости в коммунистическое движение с пересадкой в Колумбийском университете, обе группы одновременно двигались «от Моисея и Иисуса к Венере и Аполлону, от общего "иудео-христианского аскетизма" к эллинистическому "прибежищу душ, восставших против пуританского рабства"». Подобно кружку Абрахама Кахана в Вильне («Никакого различия между евреем и христианином! Дух истинного равенства и братства!»), прибежище Фримана было новой семьей без отцов, в которой «нордические американцы» могли породниться с евреями и неграми, и которая «представляла идеальное общество, к которому мы все стремились — общество, в котором не существовало никаких расовых барьеров». Они — во всяком случае, евреи среди них — унаследовали всю полноту истории человечества, с тем чтобы преступить ее пределы.

Ко времени окончания университета мы уже не были, в культурном отношении, евреями. Мы были людьми Запада, введенными, как составная ее часть, в культуру, сплавившую ценности Иерусалима, Египта, Греции и Древнего Рима с католической культурой Средних веков, гуманистической культурой Возрождения, идеалами равенства Французской революции и научными концепциями девятнадцатого века. К этому сплаву мы добавили социализм, представлявшийся нам вершиной всего великого, что есть в западной культуре.

Они были, подобно виленским друзьям матери Мандельштама, единым «поколением», шедшим за «светлыми личностями» к «самосожженью» (не своему собственному, как оказалось впоследствии, если не считать тех немногих, кто стал тайными агентами Надежды Улановской). Они были братской армией пророков. Они были «Движением».

По воспоминаниям Исаака Розенфельда о жизни в Чикагском университете в 1930-е годы:

Политические интересы окрашивали все аспекты студенческой жизни. Главный фронт пролегал между сталинистами (преобладавшими в Союзе американских студентов) и троцкистами (действовавшими через местное отделение Молодежной социалистической лиги). Две эти марксистские группы вместе с их сочувствующими и единомышленниками говорили друг о друге с ожесточением, но никогда друг с другом не разговаривали, избегая любых контактов, если не считать враждебных выкриков — а иногда и толчков — на чужих митингах. Политика была повсюду: мы ее, так сказать, ели и пили... Любовные связи, браки, разводы, не говоря уже о дружбе, иногда только на политике и основывались... Политика была формой и содержанием... метафорой всего сущего.


------------------------------------------------------------------------------------
Ну а теперь несколько слов об ещё одной книге. Это снова Дуглас Кеннеди.
О предыдущей книге Кеннеди я писал здесь:
https://dandorfman.livejournal.com/2811548.html

Почему я совместил Слёзкина с Кеннеди в этой записи?
Потому что среди героев Кеннеди, меня заинтересовал один из них, который представляет уже третье поколение американских евреев-интеллектуалов с коммунистическими взглядами. Это не главный герой книги, но он - выходец из богатой еврейской семьи, т.е. семьи из евреев-капиталистов. Несколько слов о книге в целом.

Книга Дугласа Кеннеди, которую я сейчас читаю, называется по-русски "Испытание правдой".
Откуда взято это название, не имеющее ничего общего с оригинальным, понятия не имею.
На самом деле книга называется State of The Union. Это название в точности воспроизводит название ежегодного обращения президента к обеим палатам Конгресса и переводится как "Состояние Страны". Т.е речь идет об отчёте президента о состоянии страны, на момент его речи-отчёта.
A автор несколько в ироническом смысле называет свой роман, как отчёт о состоянии США в тот период, когда активны главные герои романа. Я прочёл только половину книги и там речь пока шла о состоянии страны в начале семидесятых.



Я не буду рассказывать содержания книги, где есть и детективная составляющая, а процитирую кусок, который просто показывает того молодого еврея-интеллектуала, который был образцом для подражания своих сверстников любой национальности в той среде, где он был звездой, а именно на университетских кампусах.
Зовут его Тоби. Его речи в данный момент обольстительно звучат для главной героини книги по имени Ханна. Она - христианка, её отец - не еврей, а мать у неё - еврейка, но она с ней находится в постоянной конфронтации.

Вот что написано о Ханне в аннотации:

«Испытание правдой» — история семьи, в которой каждый несчастен по-своему.
Ханна — дочь художницы и профессора литературы, который чаще участвует в митингах протеста против войны во Вьетнаме, чем читает лекции.


Но дело не в ней, а дело в главной персонаже того эпизода, который я процитирую. Именно его слова и его убеждения - то, что было образцом для подражания среди молодых еврейских интеллектуалов. К сожалению, не только было, но и есть по сей день.

Тоби тоже притих на корме. Он перестал грести и откинулся назад, задумчиво глядя в бесконечную голубую высь.

— Ты верующая? — спросил он, наконец, нарушая молчание.

— Да не то чтобы… хотя хотелось бы.

— Почему?

— Наверное, для уверенности. Чтобы не чувствовать себя полностью ответственной за все, что происходит с тобой. Ну и, конечно, ради веры в то, что там, наверху, что-то есть.

— Это было бы самое удивительное открытие, — сказал Тоби. — Жизнь после смерти… хотя из того, что я читал об этом, лично у меня складывается впечатление, что загробная жизнь чертовски скучна. Делать абсолютно нечего, кроме как созерцать рай. И чем мне прикажешь заниматься целыми днями? Ведь крушить там нечего.

— Почему ты так уверен, что попадешь именно в рай?

— Хороший вопрос… тем более, если Бог тоже окажется выпускником Колумбийского университета.

— Ты действительно натворил там дел.

— Они этого заслужили.

— Кто они?

— Университетская администрация и совет попечителей. Позволили ЦРУ тайно руководить через «мозговой центр», который создали в Колумбийском университете. Принимали огромные пожертвования от компаний, производящих напалм. Предоставили университетские лаборатории в распоряжение военно-промышленного комплекса.

— Но в итоге тебе удалось что-то изменить?

— Мы все-таки заставили университет отказаться от «напалмовых» денег, а химический факультет согласился остановить работу по нескольким проектам Пентагона.

— Думаю, это уже кое-что.

— Кажется, тебя не очень впечатляет.

— А должно впечатлить? — спросила я.

— Революционные изменения не происходят за одну ночь, тем более в такой устойчивой капиталистической системе, как Соединенные Штаты. Проблема здесь, в отличие от предбольшевистской России, в том, что пролетариат живет иллюзией, будто может пробиться в буржуазию через тяжелый труд и повиновение государству. У нас нет того забитого и угнетенного класса тружеников, который существовал в царской России. Вместо этого эксплуатация маскируется стимулированием потребительского интереса — рабочих заставляют испытывать потребность в новом автомобиле, новой стиральной машине, новом телевизоре с дистанционным управлением… в общем, вживляют в них вирус жадности.


Повисла долгая пауза.

— Почему ты спрашивал, верующая ли я? — нарушила я молчание.

— Потому что у меня такое чувство… как бы это выразиться, чтобы не выглядеть совсем уж тупицей… что ты в поисках какого-то смысла.

— А разве не всем это свойственно? Но религия — это слишком просто. «Бог следит за тобой… Бог поможет тебе преодолеть трудности… и если ты играешь по правилам на земле, тебе уготована вечная жизнь». Я ни секунды в это не верю.

— Но ты ведь хочешь верить во что-то, не так ли?

— Ты имеешь в виду, так же, как ты веришь в революционные идеи или как мой отец верит в ненасильственные политические изменения?

— Возможно.

— Во что я действительно хочу верить, так это в себя и свои способности делать что-то полезное.

— Что ты вкладываешь в это?

Мне не хотелось посвящать его в свои сомнения по поводу собственной жизни, и не только потому, что я считала их банальными и мелкими, на уровне домохозяйки, в сравнении с «революционными баталиями», которыми жил Тоби, но еще и потому, что казалось странным (не говоря уже о том, что нечестным) рассуждать о том, что я чувствую себя в ловушке, при этом прижимая к груди сына.

Но я все-таки объяснила:

— Я хочу сказать, что «буржуазные условности» удерживают меня на моем месте и мешают сделать что-то особенное. Но я безнадежно связана этими условностями. Потому что идея совершить нечто радикальное — скажем, бросить мужа и сына — попросту неосуществима.

— Послушай, не каждому дано сыграть роль Троцкого, — сказал Тоби. — А сломать общественные условности — особенно если речь идет о ребенке — не так-то легко. Но ты можешь совершать маленькие акции протеста против повседневной рутины, в которой вынуждена вариться…


Я промолчала, чувствуя, что еще сильнее заливаюсь краской.

— Давай сменим тему, — предложила я.

— Как раз вовремя, поскольку нам пора выбираться с этого озера.

Он взялся за весло, расправил плечи и начал грести к берегу. Солнце начинало свой медленный закат. На обратном пути мы почти не разговаривали, хотя мне не давала покоя мысль о том, что никто и никогда не называл меня удивительной. Я все прокручивала в голове его слова о браке.

Сломать общественные условности — особенно если речь идет о ребенке — не так-то легко. Но ты можешь совершать маленькие акции протеста против повседневной рутины, в которой вынуждена вариться…
...
— Где ты научился так готовить? — спросила я, когда Тоби открывал вторую бутылку вина.

— В тюрьме.

— Ну да, конечно.

— Я два раза был в тюрьме.

— Подолгу?

— В обоих случаях по две ночи, потом меня выпускали за отсутствием состава преступления. Федералам не очень-то хочется тратить время на активистов гражданского неповиновения. А если честно, я научился готовить итальянские блюда у женщины по имени Франческа, с которой познакомился в Колумбийском университете.

— Она была американкой итальянского происхождения или настоящей итальянкой?

— Настоящей итальянкой, из Милана. Ее родители были коммунистами, так что дочь не только читала Маркузе и Че Гевару, но и умела одеваться и готовить превосходные rigatoni con salsiccia.

....

— Элен была очень порядочной женщиной. Возможно, слишком порядочной. Всегда старалась всем угодить, никогда не лезла вперед, тем более со своими нуждами и амбициями. Невероятно яркая женщина — но связала себя бесперспективным браком с каким-то бухгалтером. За четыре года нарожала троих детей и совершенно погрязла в быту. Ее муж, Мэл, оказался из тех недоумков, которые считают, что место женщины на кухне. Вместо того чтобы сделать трудный и опасный шаг, вырваться на свободу, она решила терпеть этот брак. И постепенно впала в глубочайшую депрессию. Мэл — тот еще мерзавец — своими насмешками только доводил ее. Он даже грозился упечь ее в психушку, если она не выкарабкается из депрессии. Она рассказала мне об этом за три дня до того, как ее автомобиль слетел с трассы у побережья озера Эри. Врезался прямо в дерево. Она не была пристегнута ремнем безопасности…

Он замолчал, уставившись в свой бокал.

— Копы нашли на приборной панели записку, написанную ее красивым почерком: «Простите, что была вынуждена так поступить, но у меня постоянно раскалывается голова, а жить с больной головой очень трудно…»

Он выдержал паузу и снова заговорил:

— Через месяц после самоубийства Элен меня арестовали за участие в чикагских беспорядках, которые полиция глушила гранатами со слезоточивым газом. А спустя еще два месяца я вернулся в Колумбийский университет, где возглавил осаду здания администрации. И да, смерть моей сестры и эти события тесно связаны. То, что с ней случилось, повлияло на мои взгляды, я стал радикалом, мне хотелось броситься на любого конформистского говнюка в этой стране. Так уж устроена Америка — если мы не упираемся, покорно исполняем навязанные нам роли, общество крушит нас, давит. Вот против чего борются такие, как я и твой отец. Элен пыталась вырваться на свободу. Элен погубили. И тебя ждет та же судьба, если ты не будешь…

— Если я не буду что? — спросила я почти шепотом.

Он крепче сжал мои пальцы:

— Если ты не будешь бороться за свою свободу.

— Я не знаю, как это делать.

— Это легко, — сказал он. — Ты только…

И тут он поцеловал меня, прямо в раскрытые губы.

Единственное, что я добавлю к этой цитате, это некоторая надуманность причины ухода Тоби в революцию и коммунизм.
По мысли автора это случилось из-за самоубийства сестры. Но в реальности никакие сёстры у молодых евреев-студентов не самоубиваются. Это сегодня просто стадный инстинкт, интеллектуальный конформизм:
"Все" - против капитализма, "все" против расизма, "все" против реакционеров, "все" дружно ненавидят Трампа, поэтому и я буду таким как все. Я не буду белой вороной или паршивой овцой, отбившейся от стада.
Ну а наиболее радикальными, такими как Тоби становятся просто те, кто готов рисковать, чтобы выбиться в лидеры "всех".
Т.е. всё, по-моему, проще, чем у Кеннеди происходит.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 7 comments