dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Categories:

"Ефим заявил, что я предал идеалы бакинства и ответил черной неблагодарностью..."

4 ч.

У каждого из нас есть события, оставившие в памяти саднящую рану и время от времени всплывающие из ее уже почти бездонной глубины на поверхность.
Не было в шестом и седьмом классах у меня более любимого учителя, чем наш физик Ефим Борисович. Впрочем, не только у меня – у всей школы. Мы все повторяли его любимые шутки и прибаутки, а некоторые его словечки я то и дело использую до сих пор.



Но самое главное – благодаря ему, мы были влюблены в физику, и она казалась нам одновременно самой замечательной и самой понятной наукой. А он умело подогревал наш интерес, притаскивая все новые задачники, и стоило тебе преодолеть один уровень задач, как он тут же подсовывал тебе новый, над которым тебе снова надо было ломать голову.
Но в начале восьмого класса к нам пришла новая физичка. Самое прикольное, что она тоже была еврейкой, но абсолютной педагогической бездарью – совершенно не умела держать в руках класс и, вдобавок, из ее объяснений я не понимал ни слова, и постепенно стал запускать физику.
Спустя месяца полтора Ефим к нам вернулся, и это был настоящий праздник – я снова начал понимать материал, и написанные на доске формулы уже не казались мне бессмысленными. Но приближался конец четверти, а у меня в журнале не было еще ни одной оценки, и я одновременно со страхом и нетерпением ждал, когда же Ефим вызовет меня к доске, тянул руку, но все было тщетно. Впрочем, такая ситуация была не только у меня, так как ушедшая физичка оставила почти всех нас без отметок, и Ефиму надо было догонять упущенное.
Когда до конца четверти оставалось всего несколько дней, он перешел к новому способу оценки того, кто чего стоит – давал задачу, и пока ты решал ее за партой, кто-то другой отчитывался у доски за заданную задачу, а затем отвечал на теоретические вопросы.
И вот настал миг, когда Ефим положил передо мной какой-то новенький, явно только что из магазина задачник и назвал номер задачи. Я стал вчитываться в условие и понял, что с помощью всех формул и примеров, которые имелись в стандартном учебнике Кикоина, мне ее не решить.
Многие годы эта задача жила в моей памяти, и только недавно ее условие окончательно выветрилось, и единственное, что я помню – так это то, что там было переменное ускорение, и ни одно из тех решений, которые приходили мне в голову, не выводили меня на правильный ответ.
Я представил себе тот позор, который меня ждет у доски, «двойку» в журнале, а значит и «двойку» в четверти, и у меня все поплыло перед глазами. И дело было не только в том, что скажут родители – я не любил быть неудачником, числился среди лучших учеников класса, и позориться совсем не хотелось. Чувствуя, как меня бьет мелкий озноб страха, я снова склонился над книжкой, и стал в который раз вчитываться в задачу. Позже я понял, что будь я в десятом классе и знай, что такое производная, я бы решил ее за минуту, но не тогда…
Минута, когда Ефим позовет меня к доске приближалась, озноб усиливался, а надо сказать, что я с детства и вплоть до окончания университета не признавал шариковых ручек и писал только перьевыми, заполняя их по мере надобности чернилами.
Итак, в полуобморочном состоянии, вытянув вперед руку с ручкой я сидел над задачником и проговаривал про себя условие задачи, в которой ничего не понимал, и в это время жирная чернильная капля сползла с пера и легла на страницу книги.
- Ну что, решил? – подошел ко мне Ефим, и тут его взгляд упал на поставленную мной кляксу, и он переменился в лице.
К книгам, особенно к их состоянию он относился с особенным трепетом, и то, что я сделал с задачником, было для него самым страшным святотатством, какое только способен совершить человек. Преступлением, которому нет оправдания.
- Ты… Ты посмел испортить книгу… - выдохнул он. – Негодяй! Пошел вон из класса!
И я на негнущихся ногах направился к двери, понимая, что теперь дело стало совсем плохо. Загладить мою вину можно было только одним способом – купить для Ефима новый такой задачник.
Дома я все рассказал матери, и мы в течение трех дней вместе с ней объезжали все книжные магазины города, но такого задачника нигде не было. Какие угодно были, а этого не было!
Ни на следующем уроке, ни на всех остальных оставшихся до конца четверти Ефим меня так и не вызвал. За четверть он поставил мне «тройку», и я подумал, что в следующей четверти обязательно ее исправлю.
Но дело в том, что с того дня Ефим вообще перестал вызывать меня к доске. Я для него просто перестал существовать. Я довольно сносно понимал учебный материал, какое-то время пробовал тянуть руку, но затем окончательно смирился со своим превращением в человека-невидимку.
За вторую четверть он также поставил мне «тройку» - без единого вызова к доске, не обменявшись со мной за четверть ни единым словом, и то же самое повторилось и в третьей четверти.
На ее исходе ситуация стала критической – «тройка» в годовой означала, что мне не только закрыт вход в созданный Ефимом физико-математический класс, но я могу вообще не попасть в девятый класс и вылететь в ПТУ. А с ребятами, которые шли в ПТУ, мне было совсем не пути – они меня и так постоянно травили на переменах, и поладить с ними не было никакой возможности.
На тройку по труду и физкультуре еще могли закрыть глаза, но не на тройку по физике…
Видимо, моя ситуация обсуждалась на педсовете, потому что однажды на перемене у дверей кабинета физики появилась моя любимая словесница Наталья Айзиковна и сказала, что хочет с ним поговорить.
- О чем? – набычился Ефим.
- О Пете… У него в годовой может быть «тройка». Может, можно хоть что-то исправить…
- Ваш Петя – полный тупица! Я его ценю ниже любого второгодника! Пусть скажет спасибо за то, что ему ставлю «тройку»!
- Ефим Борисович, - попробовала подобраться к нему с другой стороны Наталья Айзиковна. – Это ведь наш мальчик…
- Ваш? Что ж, возможно. Но ко мне он не имеет никакого отношения…
На том разговор и закончился, и все осталось, как прежде – для Ефима я не существовал. И вот уже больше полугода, как каждый поход в школу в день, когда у нас была физика превращался для меня в бесконечную пытку и унижение. Почти такую же, как в день, когда была физкультура.
С моей мамой он встречаться наотрез отказался, но она все же отловила его, когда он выходил с работы.
- Я просто хочу услышать, почему вы так относитесь к моему сыну! – сказала она, преградив ему дорогу.
В ответ Ефим выдал длинную тираду на идиш, в которой мама, совершенно ассимилированная еврейка, не поняла ни слова. В чем честно и призналась.
- Я сказал, что ваш сын – баран и законченный тупица. Он не знает изучаемого материала и получает то, что заслуживает! – пояснил Ефим, хотя я и сегодня не уверен, что он точно перевел самого себя.
- Но откуда вы это знаете? Вы ведь его ни разу не спрашивали.
- Даже если я его спрошу, это ничего не изменит.
- А вы попробуйте! Я требую, чтобы вы его вызвали, а иначе пойду в РОНО!
РОНО Ефима, безусловно, не пугало – он был одним из лучших, а возможно, и лучшим физиком в тогдашнем Баку, наша школа была обязана ему своей славой, но он все же сдал назад.
- Хорошо, я его вызову, хотя в результате уверен! – сказал он.
Это было уже в апреле, и до конца учебного года оставался месяц с небольшим.
На следующем уроке он и в самом деле меня вызвал. Дал задачку из задачника для техникума на закон сохранения энергии, которую я с легкостью щелкнул. И затем с такой же легкостью вывел формулу кинетической энергии.
- Ладно! Иди! - сказал он, и после некоторого раздумья вывел в журнале пятерку.
В четвертой четверти он мне поставил «четверку», и на педсовете меня было решено перевести в девятый класс, а потом мать долго воевала за то, чтобы меня все же допустили в физмат класс - другого варианта родители для меня просто не представляли.
Летом я все еще продолжал искать тот задачник, на который посадил кляксу, но так и не нашел. Впрочем, в девятом классе Ефим оттаял и стал относиться ко мне так же, как и к остальным – во многом, благодаря тем редким книгам, которые родители покупали из –под полы за огромные деньги и время от времени посылали ему в подарок.
В этом классе, где каждый хотел стать Ландау или Эйнштейном, я окончательно понял, что являюсь законченным гуманитарием и, если хочу выжить среди физиков, то мне надо вертеться. Я писал до десяти сочинений по литературе на одни и те же темы, а взамен за меня делали черчение и передавали решения контрольных по математике. О том, чем я занимаюсь, знали все учителя, но, похоже, всех это устраивало.
- Я бы хотела зачитать вам отрывки из трех сочинений Люкимсона, в которых он сам себе противоречит, - говорила Наталья Айзиковна, оглашая оценки за сочинения и подводя итоги этому периоду моего творчества.
Но с физикой у меня и в самом деле все было хорошо, поскольку Ефим и в самом деле был замечательным педагогом. Я, разумеется, не тянул олимпиадные задачи, но задачники для техникумов и для педагогических вузов для меня, как и для других моих одноклассников, не представляли никакого труда, и, как и всем остальным ребятам, мне был совсем не нужен репетитор по физике для того, чтобы успешно сдать экзамен по этому предмету в любой вуз.
Я снова вместе со всеми смеялся над шутками Ефима, а иногда у него были такие шуточки, что смеялись только мы вдвоем, причем я иногда – до истерики. Например, шутка «Как говорится, мы знаем, кому на Руси жить хорошо!».
Многие мои одноклассники не понимали, что же здесь смешного. Но я-то знал, что Ефим имеет в виду не Некрасова, а ходившую в списках одноименную с некрасовской антисемитскую поэму Сергея Васильева.
Но вот любить Ефима я уже не мог – я уже знал, на какую злобу и мстительность он может быть способен, и так и не простил ему того, что он сделал со мной в восьмом классе и как готов был сломать мне жизнь за кляксу на задачнике, который, как сейчас помню, стоил 60 копеек. Тем более, что клякса эта была на полях, а не на тексте.
Потом мы с Ефимом почти одновременно оказались в Израиле. Ему было уже под шестьдесят, но он сумел устроиться в школу, преподавал и даже подготовил задачник по физике для израильских школ на четыре учебные единицы. И написал мне письмо с просьбой использовать мои журналистские связи для того, чтобы минпрос Израиля рекомендовал этот задачник в качестве обязательного для всех школ страны.
Но у меня никогда не было никаких связей в минпросе, тем более, среди методистов по физике, а когда я попробовал ему это объяснить, Ефим заявил, что я предал идеалы бакинства и ответил черной неблагодарностью в ответ на доброе его ко мне отношение…
С той поры прошло немало лет. Ефим Борисович давно умер, и я, разумеется, часто с благодарностью вспоминаю его за уроки физики, и за слова «полоцательно» и «отрижительно», которые остаются со мной по всей день.
Но временами в памяти всплывает та история с кляксой, и я думаю о том, как же нелепо выглядит этот священный трепет советского человека перед стопкой прошитой и переплетенной бумаги с любым напечатанным на ней текстом. И уж, конечно, какая-то клякса на одном из листов этой стопки не стоит того, чтобы подвергать кого-либо, а тем более 14-летнего пацана остракизму…
И еще я думаю, что Ефим Борисович был замечательным преподавателем физики. Но вот учителем… Учителем он не был.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments