dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Categories:

И о книгах. О "Доме на Набережной".




Юрий Трифонов

Последние 20 лет жизни в СССР нашим с Аннушкой любимым писателем был Юрий Трифонов.
Мы много лет выписывали "Новый Мир". Там публиковалось всё, что писал Трифонов начиная со второй половины шестидесятых.
Мы вытаскивали из журнала всё им написанное и за деньги отдавали переплетать. Поэтому у нас на полках стояли книжки синего цвета в коленкоровой твердой обложке, но на них не было названия. Правда, свои последние повести начиная со "Старика" и наконец свой последний роман, "Время и место" Трифонов опубликовал уже в "Дружбе народов". "Новый мир" с новым главным редактором ему отказал от своего мира.

Самым знаменитым текстом Трифонова считался "Дом на Набережной", небольшая повесть о правительственном доме, где в детстве жил сам Трифонов, вернее его отец, Валентин Трифонов, с семьёй. Валентин Трифонов был во время Гражданской Председателем Ревтрибунала Фронта. Ну а в 1938-м его расстреляли в числе многих других обитателей "Дома на Набережной".

По-моему, лучшим текстом Трифонова был "Старик". Эта повесть - об отце. Правда, персонаж повести не расстрелян, он выжил, стал глубоким стариком и то, что он творил во время Гражданской не дают ему покоя перед смертью.

Именно "Дом на Набережной" вдохновил американского историка с русскими корнями, Юрия Слёзкина на огромный исторический труд: "Дом правительства. Сага о русской революции", в книге 1217 страниц. Тем не менее я ее читаю с большим интересом и рекомендую тем, кто по крайней мере знает, кто такой Трифонов.




Юрий Слёзкин

На русском книгу можно прочесть здесь:
http://flibusta.is/b/548246/read

Эта запись одновременно и презентация книги Слёзкина для воскресного заседания нашего клуба.
Надеюсь, что одноклубники порекомендуют эту книгу на английском своим внукам, т.к. по-русски они читать не умеют, а то, что им рассказывают в университете про большевиков имеет к реальной истории отношение только по названию "большевик", остальное с реальной историей большевизма не совпадает.
Первоначально книга Слёзкина написана на английском. Только после американского издания Слёзкин сам перевел свой текст на русский и передал в российское издательство.

Но для читателей ЖЖ я очень рекомендую большое интервью со Слёзкиным.
Я его поставлю следующей записью. Здесь же я приведу отрывок из этого интервью.

— Вы только что написали книгу о «Доме на набережной». Как я понял - это антропологическое исследование?

— Да, она выйдет через полтора месяца на английском, французском и еще нескольких языках. Я писал ее двадцать лет, с перерывом на евреев ("Эра Меркурия" выросла из "Дома на набережной"). Я сейчас занимаюсь русским вариантом, надеюсь, через год он выйдет в России. Это история «Дома на набережной» в Москве, точнее, история революции через историю жителей «Дома на набережной» и их семей.

— Может быть, вы расскажете, что нового вам открылось, когда вы этой темой занимались? Что интересного вы обнаружили в истории этого дома?

— Во-первых, моё повествование начинается до революции, в революционных кружках. Мне важно проследить судьбы этих людей до их въезда в «Дом правительства», чтобы читатель хорошо представлял себе, кто они и как туда попали. Одна вещь, которая бросилась мне в глаза, а потом стала важной структурной частью книги — это идея и риторика веры в коммунизм. Речь шла не о доктрине, а именно о вере. На этом основании я строю некую теорию о большевизме как виде милленаризма (или хилиазма, если угодно). Я предлагаю классификацию милленаристских движений и пишу о месте большевиков в истории этих движений (движений, которые исходят из того, что мир несправедливости и страдания кончатся при жизни нынешнего поколения). К этим движениям относятся христианство, ислам, мормонство, растафарианство, Тайпин, Джим Джонс и многие другие. Таковы марксизм как идеология и большевизм как идеология и практика.

А книга в значительной степени о том, что происходит, когда пророчество не сбывается. Пророчества о конце света никогда не сбываются, но разные движения по-разному относятся к этому факту. Моя книга, в частности, о том, как большевики начали это осознавать, об их жизни в двадцатые годы в домах советов в Москве – сначала с ощущением страшного разочарования, а потом с надеждой на исполнение пророчества, которую принесла первая пятилетка. Ну и, наконец, об их жизни в «Доме на набережной» в тридцатые годы, кульминацией которой стал их арест и крах всей жизни. Это одна важная составляющая книги. А вторая –– это невероятная важность истории семьи и частной жизни для истории революции. Поскольку любая революция является попыткой радикально перестроить человеческую жизнь, одним из объектов нападок оказывается самый старый, самый иерархичный и самый консервативный общественный институт — семья. Что происходит в семьях этих людей? Как соотносится большевистская вера и представление о социализме с тем, как большевики живут в семьях? Что такое правильная коммунистическая семья? Книга пытается ответить на эти вопросы, заглядывая в окна квартир в доме, который официально назывался Домом правительства.

— То есть, они создали для себя, можно сказать, коммунизм в своём доме. А были ли у них размышления, имеют ли они право так жить, если остальной народ живёт в нищете?

— То-то и интересно, что они не построили себе коммунизм. Это был коммунизм в том смысле, что в доме была общая столовая, которой никто не пользовался, клуб с многочисленными кружками, театр, кинотеатр, магазин, парикмахерская, теннисный корт и т.д. В этом смысле была идея общего пространства и некой общей жизни, но это был не дом-коммуна. Он назывался «домом переходного типа» и был разделён на отдельные квартиры. И многим казалось, что в этом есть определённая непоследовательность.

С одной стороны, то, о чем вы говорите – услуги, жилплощадь, уровень жизни — разительно отличались от того, как советские люди жили за пределами этого дома, за пределами элиты, за пределами Москвы. А с другой стороны, трудно было не замечать противоречия между тем, во что они верили и тем, как они жили. Многие напряжённо и мучительно об этом думали. Тем более напряжённо и мучительно, что в коммунизме, в отличие от многих других милленаристских движений, не было осмысленной попытки привязать семейную жизнь к космологии, к теории предопределения, к осмыслению истории и ее конца. Иисус начал с того, что, обращаясь к своим последователям, сказал: «Если вы не ненавидите свои семьи, вы не можете быть моими учениками».

— Пока это был дом правительства, там жило много народа, наверное, возникло какое-то сообщество, несмотря на репрессии? Может быть, их дети? Вы с ними общались? У них есть какая-то память об этом?

— Безусловно. Сообщества взрослых в тридцатые годы не было. Мужчины практически не жили дома, они все время проводили на работе и приходили домой очень поздно, по сталинскому графику. Приходили под утро, спали, потом шофёры увозили их на работу. Дружить семьями было не принято, в гости внутри дома не ходили. Институт соседства распространён не был, хозяйством занимались домработницы и няни (которые представляли собой некоторое сообщество, но об этом свидетельств почти не осталось). А главным сообществом были дети. Всякий, читавший Трифонова, может себе это представить. Трифонов, среди прочего — летописец этой жизни. Дети Дома правительства жили в своём собственном мире — и в школе, и во дворах: жизнью, которую они будут вспоминать как самое счастливое время их жизни.

Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments