dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Categories:

Одесская история - окончание


Эмский-Могилевский Цвиль Савельевич (1887-1937)

Естественно, как директор, он был обязан лично проводить экскурсии для почётных гостей. А в Одессе тогда работали и немецкое, и японское, и итальянское консульства. Но времена менялись. И 10 сентября 1937 года его арестовали, а через два месяца расстреляли за то, что он якобы работал на иностранную разведку. Обвинению хватило показаний одного-единственного свидетеля, который сказал, что Эмский-Могилевский якобы был «неискренним» и выказывал недовольство советской властью. Вдове, конечно же, сказали, что он сослан в лагерь без права переписки. Только в 1957 году, после смерти Сталина, Эмского реабилитировали. О нём превосходно отозвались и Фраерман, и Мучник. Того единственного свидетеля по фамилии Трейстер для повторного допроса найти не смогли. Но советская власть не была бы собой, если бы не лгала. Вдове сообщили, что он умер от сердечной недостаточности в 1944 году, и место его захоронения неизвестно.

— Сволочи, — только и смог сказать я.




— Одесские газеты писали в 1938 году о том, что музеем управлял враг. Что Эмский-Могилевский не пополнял музей картинами, которые воспевали революционную героику народа. Понятно, что на фоне разгоревшейся борьбы с формализмом хранить в музейном собрании беспредметные, абстрактные, авангардные работы было самоубийственно. Всем известно, что до начала пятидесятых по музеям всего Союза ездили комиссии и пересматривали коллекции в поисках «не таких» работ. Больше всего страдали как раз музеи провинциальные. Я не раз слышал рассказы о том, что работы художников-авангардистов попросту сжигали на музейном дворе. Доказательств этому нет, но дыма без огня не бывает. И в прямом, и в переносном смысле. И если работы не были уничтожены по прямому приказу проверяющих, их могли уничтожить сами работники музея. Новое руководство. Повторять судьбу Эмского-Могилевского не хотелось никому.

Он замолчал. Да и мне говорить не хотелось.

Обстановку разрядил официант, принесший кофе.

— Такие были времена, — продолжил Саша. Поэтому после ареста Эмского-Могилевского новые руководители музея сразу стали закупать в коллекцию портреты колхозников и вождей. И ещё понятных советской власти передвижников. А всё авангардное и непонятное убрали поначалу в запасники. Ну а потом, скорее всего, уничтожили. От греха подальше.

— Какое чудо, что Малевич успел оставить часть своих работ в Берлине. А Кандинский получил разрешение выехать для преподавания в «Баухаусе».

— Да. Но при этом все работы Кандинского, которые он оставил в России, были национализированы. И, как видим, далеко не все сохранились. Да и в Германии не все вещи Малевича уцелели. Пожалуй, самое надёжное место для хранения живописи — это Америка.

— Я бы с этим тоже поспорил.

— Вам виднее. Может быть, перейдём на «ты»?

— Конечно. Скажи, фамилия Экстер тебе ни в каких описях не встречалась?

— Ни разу. Я поищу у себя записи о том, что румыны увезли и что потом вернулось. Одесские газеты писали об этом в 1940-х. Пришлю тебе на мейл.

— Буду очень признателен.

— У меня сейчас встреча тут неподалёку. Не хочешь присоединиться? С двумя девушками. Но деловая. Кстати, ты видел мемориальную доску Кандинскому? Ты в каком году уехал?

— В 1989-м.

— Ого, давно. И в Одессе за это время ни разу не был?

— Был однажды. В конце девяностых.

— Ну ты даёшь. Пойдём, я тебе её покажу.

Гулять по родному городу спустя двадцать лет — приключение и испытание. Не могу сказать, что Одесса за это время особенно похорошела. Мой приятель, поэт Марк Шевченко (вообще-то он Эпштейн), как-то сравнил одесские улицы с улыбкой старого зэка. Вот тут — новый дом, тут дом почти развалился, а тут вообще пустырь. Вот и на Дерибасовской так. Прямо напротив нынешнего «Компота» была когда-то гостиница «Спартак», до революции называвшаяся «Империал». В ней в 1928 году даже останавливался Михаил Булгаков, планировавший ставить «Бег» в Русском театре. Пьеса поставлена не была, да и гостиницы больше нет — этот «зуб» удалили. Сейчас на её месте — базарчик, в первом ряду которого арабы продают халяльную еду.

— Давно тут всё это? — спросил я у Саши.

— Что? Базарчик? Уже лет восемь. Ты лучше посмотри дальше — на бывшую «Большую Московскую». «Золотой ключик» помнишь? Его уже давно нет. Сам дом отреставрировали, но он стоит пустым и заброшенным. Ладно, пойдём к другой бывшей кондитерской. К «Лакомке».

С каждым домом на Дерибасовской связаны воспоминания из детства. И всё, практически всё теперь изменилось. Вот здесь был мой любимый книжный магазин, а сейчас продают одежду. А здесь когда-то была легендарная дискотека и летний кинотеатр — сейчас торговый центр. Хорошо, что дом Кандинского на месте.

В моём детстве тут, на первом этаже пятиэтажного дома на углу Дерибасовской и Карла Маркса, был магазин сладостей с говорящим названием «Лакомка». Сейчас — нелепый ресторан. А сто лет назад кондитерским магазином знаменитого «Товарищества А.И. Абрикосова и сыновей» заведовал папа Кандинского, Василий Сильвестрович.

Почти сразу после приезда в Одессу родители Кандинского развелись, и мама художника, Лидия Ивановна, снова вышла замуж. Её вторым мужем стал учредитель и директор Одесского учётного банка, потомственный почётный гражданин Михаил Михайлович Кожевников. В этом браке у них родилось четверо детей — Владимир, Александр, Алексей и Елизавета. Кандинский даже крестил одного из своих сводных братьев, Алексея.

Василий Сильвестрович очень дружил со вторым мужем своей бывшей жены, а сам художник поддерживал отношения с Кожевниковыми практически всю жизнь. Так что мемориальную доску могли установить и на доме по Еврейской, 12 — именно там жили Кожевниковы.


Но установили всё же на Дерибасовской, 17 — там, на верхнем этаже дома, жили одно время Василий Сильвестрович с сыном.

— Тогда, в 1995-м, на открытие этой мемориальной доски приехали даже жёны двух французских президентов — Помпиду и Ширака, — сказал Саша. — Это было грандиозно.

— А мы, девятиклассники, во дворе этого дома как-то распили бутылку «Медвежьей крови», сбежав со скучного спектакля о Крупской, — рассмеялся я.

— Помню это болгарское красное. Ну что, пойдём продолжим традицию? Здесь недалеко. Мне нужно встретиться с дочкой одного известного коллекционера.

Если с новой архитектурой в Одессе совсем плохо, то с барами и ресторанами, напротив, очень хорошо. Fitz на Екатерининской привёл меня в восторг.

— А вот и наши девушки. Знакомьтесь — Лена и Настя. А это Давид. Одессит, живущий в Нью-Йорке.

— Одесситов бывших не бывает, — улыбнулась Настя.

— Это точно.

В «Фитце» был итальянский бартендер. Поэтому сначала мы выпили «Копакабану», затем «Гаити». Потом Саша ушёл домой, зато пришёл ди-джей. Потом мы пили «Биарриц» и «Бора-Бора» и танцевали у барной стойки. Около двенадцати мы с Настей пошли провожать домой её подругу Лену, потом я провожал домой Настю. Каким образом мы оказались у меня в номере, я уже не помню.

Утром я рассказал ей свою историю об Экстер.

— Слушай, это интересно. У папы, кажется, есть её работа. Или была. Вызови мне такси, я вернусь домой и уточню у него.

Я поцеловал её. Она пахла морским бризом. Вы будете смеяться, но это правда.

Уходя, она обернулась и посмотрела на табличку у моей двери.

— Так ты живёшь в номере Сименона? Ну и ну! Почитай о его амурных приключениях в Одессе.

И сбежала по лестнице.

Через два часа, окончательно проснувшись, я впервые за три дня проверил мейл. Среди всё более срочных писем с работы было и письмо от Саши:

«Давид, привет! Отправляю тебе часть своих записей о том, что мы вчера обсуждали, с газетными цитатами и цифрами. В музее сохранилось несколько актов и описей того времени.

Например, акт от 3 октября 1942 года свидетельствует, что на основании устного распоряжения господина Ионицу из музея были выданы для Губернаторства: мебель — 40 предметов, фарфор — 34 предмета, бронза, серебро, стекло — 23 предмета, скульптура — 8, картины — 45, среди них — К. Маковский “Ромео и Джульетта”, А. Шовкуненко “Базар”, Н. Бурлюк “Поселок”, К. Колесников “Лунная ночь”, А. Бенуа “Беседка”, работы П. Волокидина, С. Кишиневского и многих других. Фарфор заводов Гарднера, Кузнецова, Попова, Миклашевского, а также изделия Мейсенского фарфора — вазы, статуэтки, посуда, подставки и так далее.

Как видишь, тут упомянута работа Бурлюка, и это, конечно, Давид. Скорее всего, одна из тех, что была получена в 1928 году.

А вот что писала “Одесская газета” 26 февраля 1943 года. “1 декабря 1943 г. директор музея изящных искусств “Потоцкий и Пушкин” Константин Клюк передал Василиу Штефану — зав. отделом изящных искусств Дирекции Культуры, Субдирекции Искусств опись вывезенного ранее имущества в Турн-Северин”. Опись на 21 листе составлена на румынском языке, перечисляю выборочно: Сомов (пейзаж), Кандинский “Солнечная дорога”, Нилус “В парке”, “Дамы”, Крыжицкий “Сумерки”, Судковский “Ноябрьское море”, Волокидин “Лодки”, Коровин “Театральный мотив”, Айвазовский “Море”, Васнецов “Христос с апостолами”, Кузнецов “Шаляпин”, рисунки Браза, Кузнецова, Репина, Серова, гравюры Дюрера, Марка Наттье, Бертолоцци.

29 марта 1944 года сотрудники картинной галереи под руководством исполняющего обязанности директора В.Н. Яковлева составили акт в том, что шеф немецкого отдела культуры и трое сопровождающих его военных выбрали, а затем и вывезли 16 картин, среди них — “Баталия” Орловского, “Берег моря” Судковского, “Птички” Светославского, “Похищение Европы” и “Натурщик” Серова, эскиз Куинджи “Вечер”, эскиз Васнецова, эскиз Рубо “Пустыня”, шесть гравюр Альбрехта Дюрера. Как видишь, это было почти перед самым освобождением Одессы.

Кстати, в конце 1943 года румыны приготовили еще 56 ящиков с экспонатами музея, но вывезти не смогли.

Через несколько месяцев после освобождения Одессы, 7 июля 1944 года, музейная комиссия проверила состояние картинной галереи и составила акт “Об ущербе, причиненном немецко-фашистскими захватчиками и их сообщниками”. В нём указано, что за время оккупации, с 16 октября 1941 года по 10 апреля 1944 года, расхищены и вывезены в Румынию картины, скульптура, фарфор, стильная мебель, ковры и прочее имущество. Знаешь, сколько картин пропало? Девятьсот одна. Впечатляет, правда? Сразу скажу, что данные по числу картин, находившихся в музейной коллекции до войны, сильно различаются. Точно так же есть путаница с количеством работ, вывезенных в ходе эвакуации в Уфу и Ташкент. Точный баланс эвакуированного, украденного и возвращённого никто за эти годы не сводил. А возвращались работы не только из эвакуации, но и из Румынии. Есть сведения, что музей эвакуировал 654 работы. Но, скорее всего, здесь учтены и работы из собрания Музея Западного и Восточного искусства.

В 1946 году часть работ из Румынии вернулась. Вот цитата из газеты “Чорноморська Комуна” от 15 августа 1946 года: “Одесская картинная галерея пополнилась экспонатами и картинами, вернувшихся из Румынии. Эскиз Александра Иванова на мифологическую тему, рисунки художника Константина Сомова — “Девочка”, “Женский портрет”, офорт знаменитого ученика Репина Валентина Серова — “Октябрь” и эскиз карандашом к картине академика К. К. Костанди, пастель художника Пастернака “В ложе театра”, картина Головкова “Ранняя весна”, Дворникова “Вечер в Одесском порту”, Лаховского “Весна”, одесский пейзаж Ладыженского, Судковского “Море”, Боголюбова “Буря”.

Надеюсь, я не очень утомил тебя цифрами. Как видишь, интересующих тебя имён здесь нет. Кандинский здесь упоминается лишь единожды. Экстер — ни разу. Кстати, этот небольшой пейзаж Кандинского вернулся, он сейчас в музее. Конечно, может быть так, что и Кандинского, и Экстер, и Малевича, и Попову тоже увезли. Но это очень, очень сомнительно. Скорее всего, их попросту не было к тому времени в музее.

А вот что меня действительно интересует — куда делась вывезенная версия “Похищения Европы” Серова. Размером полтора на два метра.

Жму руку, Саша».

Как только я дочитал, пришла смс от дочки:

«И как тебе одесские девушки?»

Пока я думал, что ответить, позвонила Настя:

— Давид, привет! Говорила с папой. Он многозначительно хмыкнул и посоветовал тебе связаться с одним человеком, который может кое-что рассказать. Зовут его Евгений Аронович. Телефон сейчас кину.

Одесса — удивительный город. Мало того, что все друг друга знают — говорят же, что в Одессе не принято знакомиться, потому что считается, что все и так уже друг с другом знакомы, — так ещё и все знают, кажется, обо всём.

Евгений Аронович упорно не брал трубку. Я решил прогуляться на Ланжерон, наконец-то потрогать воду. Ноги тем временем сами понесли меня к музею. Я понял это уже посреди Тёщиного моста.

Ну что же, самое время посмотреть экспозицию.

Будучи школьником, я бывал здесь столько раз, что, кажется, мог бы и сам с закрытыми глазами провести экскурсию. И — о чудо — это чувство вновь вернулось. Мне хотелось петь от восторга.

Музей за годы моего отсутствия сильно изменился к лучшему. Он стал чище, свежее и светлее. Куда-то пропал ящик со сношенными войлочными тапочками, которые заставляли обувать строгие смотрители. Да и вообще они теперь стали подозрительно улыбчивыми. До неузнаваемости изменилось фойе. Экспозиция первого этажа — почти без изменений. Вот «Воскрешение дочери Иаира» Макарова. «Пушкин на берегу Чёрного моря» Айвазовского. «Тучка» Куинджи. «Болотные огни» Врубеля, которых я так боялся в детстве, чудесный портрет Кононович работы Серова и его же автопортрет с прилипшей к губе сигаретой. Автопортрет нежно и одновременно горячо любимой мною Серебряковой в костюме Пьеро и её же «Жатва». В том же зале — те самые маленькие пейзажи Кандинского первого десятилетия прошлого века, периода Мюнхена и Мурнау.


Второй этаж изменился сильнее. Тут великолепный Нюренберг. «Автопортрет» Глущенко. «Полёт» Ацманчука. Тончайшие, нежнейшие работы Александра Фрейдина.

«Сидящий пророк» Ройтбурда.

Из интересующих меня авангардистов в музее лишь пара невзрачных натюрмортов Кончаловского и Машкова. Попытался представить себе в одном из залов Кандинского, Малевича, Гончарову, Попову. Да, это было бы фантастикой.

Обратно шёл по Софиевской. Когда я уезжал, она ещё носила имя Короленко. Съел в «Кларабаре» две порции битков из тюльки. Божественных битков. Потом долго искал хоть какой-то книжный магазин. Наконец нашёл один, на Дерибасовской. Купил «О духовном в искусстве» Кандинского и «Старую Одессу» Александра Дерибаса.


Дошёл до Екатерининской площади. Она теперь потрясающе красива. Потёмкинцев, которые, как мы шутили в детстве, искали потерянный рубль, куда-то увезли. На площадь вернули памятник Екатерине и основателям Одессы. Помню, как они — Потёмкин, Зубов, де Рибас и де Волан — стояли во дворе Историко-краеведческого музея, в котором работала моя мама.

Теперь понятно, почему в 1901 году на Всемирной выставке в Париже Екатерининская площадь была признана лучшей в Европе.

Это был мой постоянный маршрут — после рисования я шёл из Воронцовского дворца к маме в музей. Всегда через Воронцовский переулок — тогда он был Краснофлотским, — на площадь, а дальше по настроению — или через Сабанеев мост по Гоголя на Халтурина, или по Карла Маркса и потом по Ласточкина до той же Халтурина, сейчас снова Гаванной. Если шёл по Карла Маркса, всегда покупал в кафе «Картопляники» жареный пирожок с повидлом. Стоил он пять копеек. Иногда я думал о нём всё занятие.

Как-то раз в переулке мне чуть не выбили зубы. Группа мальчишек лет тринадцати дралась. Я перешёл на другую сторону, чтобы обойти их. Мысли после занятия были только о Ван Гоге. Один из них, нагло-самоуверенный, пошёл мне наперерез. Дальше всё было, как обычно — дерзкие вопросы ни о чём, желание спровоцировать драку. Я был спокоен — он был почти на голову ниже. Внезапно он схватил меня за воротник, резко притянул к себе и боднул прямо в челюсть. Кровь я сплёвывал и по пути, и в музее. Это было хорошим уроком для меня — бить в такой ситуации нужно первым.

На улице начало быстро темнеть. Опять поднялся ветер. Я вернулся в номер, позвонил Насте. Она сказала, что очень занята и прийти ко мне не сможет. Одесские девушки не только красивы и умны, но и чрезвычайно легкомысленны.

Ветер за окном становился всё сильнее. Отвечать на мейлы с работы совершенно не хотелось, и я стал читать о Сименоне.

Хоть убейте, не пойму, как можно написать четыреста двадцать пять романов. И успевать при этом постоянно путешествовать, фотографировать, вести богемный образ жизни и уделять время своим лучшим половинам. Половин у Сименона было три, а вообще женщин — больше десяти тысяч. По крайней мере, так утверждал он сам.

В Одессе он бывал дважды, в 1933 и 1965 годах.

В первый раз он приплыл в Одессу из Стамбула на итальянском пароходе «Квиринале» вместе с первой женой, художницей Тижи, и двумя приятельницами. Поселился в «Лондонской», в 35 номере. Ездил по Одессе на роскошном «Линкольне», предоставленном перепуганными властями.


Фотографировал одесситов и особенно одесситок, которые радостно ему позировали.

Вместе с автомобилем к Сименону приставили и переводчицу с очень одесским именем Соня. Которая, разумеется, была сотрудницей ГПУ. И водила его только туда, куда было можно и нужно — в Украине в то время свирепствовал Голодомор. «Подопечный» всё довольно быстро понял. Серии репортажей из Одессы, опубликованных в парижском еженедельнике «Le jour», он дал говорящее название — «Народ, который хочет есть».

Сименон не был бы самим собой, если бы не отправился в Одессе на поиски приключений. Разумеется, сексуальных. Сделать это под неусыпным надзором Сони было непросто, но он смог. Напарником его был бармен с итальянского парохода. А девушки, которых они нашли, оказались потом осведомителями ГПУ. Что не помешало писателю получить удовольствие.

«Привет! И зачем, скажи пожалуйста, ты мне посоветовала читать о Сименоне? На что ты намекаешь?» — написал я Насте.

«Это же элементарно! После приезда из Союза он написал роман “Люди в доме напротив”. А консультировал его, погружая ещё больше в советские реалии, Илья Эренбург», — ответила она.

«И что?»

«А то, что жена Эренбурга училась в Киеве у твоей Экстер».

Я был окончательно и бесповоротно посрамлён.

«Они очень умны. Зато я делаю йогу», — ответил я наконец дочке.

Хорошо, что в номере толстый ковёр. Удобно делать перевёрнутые асаны.

Около девяти зазвонил телефон. Звонил Евгений Аронович.

— Добрый вечер! Я видел ваш звонок, но ответить не мог. Шаббат. Чем могу быть полезен?

— Мне порекомендовали вас как человека, который может помочь. Я интересуюсь работами Александры Экстер. А ещё — пропавшими из музея работами Кандинского и Малевича.

Евгений Аронович молчал.

— Алло?

— Да-да, я тут. Хорошо, подъезжайте. Пишите адрес. Когда будете внизу, у входной двери, позвоните мне снова на этот номер. Жду вас завтра в двенадцать.

Нет, это не город, а просто средоточие тайн и загадок. Хорошо, что в беззаботном советском детстве я даже не догадывался о тайной жизни художественной Одессы. Я тогда просто мечтал писать морские пейзажи.

Утром я пробежался по Потёмкинской лестнице. Вниз и вверх. Считал ступени, но сбился.

Ровно в двенадцать я стоял под домом Евгения Ароновича. Он жил напротив развалившегося Масонского дома, построенного в конце девятнадцатого века знаменитым Бернардацци. Через пять минут после моего звонка покрашенная давно выцветшей красной краской железная дверь, наконец, открылась. Из неё выглянула всклокоченная седая голова.

— Давид?

— Да, Евгений Аронович. Это я.

Он приоткрыл дверь, высунул голову наружу, посмотрел подозрительно по сторонам и пропустил меня вовнутрь.

— Идите за мной.

Мы поднялись на четвёртый этаж почти полностью заброшенного дома. Сутулый, долговязый хозяин в потёртом почти до дыр бордовом халате и тапочках, одетых поверх толстых носков, светил перед собой фонариком.

— Теперь подождите.

Мы остановились перед железной решёткой, которая, по всей видимости, перекрывала проход к его квартире.

— В доме никто не живёт, но в наше время нужно быть чрезвычайно осторожным. Вы понимаете, о чём я.

Я кивнул.

Он отпер решётку, и мы оказались перед бронированной дверью. Наконец и она была открыта, и он жестом пригласил меня войти.

Комнаты большой, когда-то светлой квартиры с высокими потолками уходили анфиладой вдаль. Куда именно, видно не было, потому что ставни были немного приоткрыты только в первой комнате. Вся она была уставлена — нет, завалена — картинами, скульптурами, вазами, какими-то коробками и книгами. Лишь узкий проход между ними, извилистая тропка, вела к столу, тоже, в свою очередь, заваленному бумагами.

— Проходите. Сейчас я принесу вам стул.

Евгений Аронович прошёл во вторую комнату и приоткрыл ставни и там. Она была завалена ещё больше.

Стул, который он принёс, был покрыт толстым слоем пыли. Я постарался незаметно стереть её рукой. Безуспешно.

Его собственное кресло, когда-то, похоже, дорогое, выглядело чуть получше.

— Здесь давно никто не живёт. Точнее, иногда живут художники, которым некуда больше пойти. Тут они и умирают.

Видимо, мой взгляд был слишком выразительным, и он сказал:

— Это случается не так часто.

Я как-то глупо кивнул.

— Почти всю свою жизнь я собираю архивы. Когда кто-то из художников умирает, мне обычно звонят их родственники, и я приезжаю выкупать то, что от них осталось. Картины меня интересуют в последнюю очередь, а в первую — письма, дневники. Читая их, я проживаю чужие жизни.

Я опять глупо кивнул.

— Так вас интересуют работы Экстер?

— Да.

— Мне они, конечно, попадались. Но за пять десятков лет тут скопилось столько всего, что я уже плохо помню, где что лежит.

— А слышали ли вы о работах Кандинского, Малевича, Поповой, которые пропали из художественного музея.

Он снял очки, протёр их полой халата, водрузил на нос, посмотрел на меня и после короткой паузы сказал:

— Из музея пропало многое. В девяностых, да и пораньше, мне часто приносили вещи художников первого ряда. И передвижников, и Бенуа, и Серебряковой. Иногда не догадывались даже отклеить музейные бирки. Потом это прекратилось.

— Неужели и Малевича с Кандинским приносили?

— Нет. Их не приносили. Те, у кого они могут быть, прекрасно понимают, что продавать их нужно не здесь.

— То есть… Они у кого-то могут быть?

— Имеющий уши да услышит.

— Алексеев сказал мне, что их могли увезти в Румынию. По другой версии, их уничтожили после ареста Эмского-Могилевского.

-А то, что они до сих пор могут быть в музее, вам в голову не приходило?

— В смысле в музее?

Я был ошарашен.

— Ну вы же в музее бывали?

— Конечно. Много раз.

— А на чём он стоит, знаете?

— В смысле на чём? На Софиевской улице. Или… вы имеете в виду…

— Именно. Он стоит на катакомбах. Вы в гроте бывали?

— Один раз. Давно. Со школьной экскурсией.

— То-то и оно. Гостям музея показывают лишь малую часть подземных ходов. Ходят упорные слухи, что прямо из грота раньше можно было выйти и к морю, и в сад, которого сейчас уже нет. Он ведь когда-то был роскошным — таким, что туда спускались даже императоры. Потоцкие-Нарышкины устроили там фонтан. Говорят опять же, что некоторые ходы вели к большим подземным залам, в которых собирались масоны. Потом большинство ходов перекрыли, что-то засыпали, где-то устроили ямы-ловушки. Но всегда были те, кто знал эти ходы как свои пять пальцев.

— Вы хотите сказать…

— В шестидесятых там делали большую реставрацию. И вполне могли найти то, что было спрятано в конце тридцатых.

— И об этой находке никто не узнал? Никто не проболтался?

— А вы бы проболтались? В те годы авангард всё ещё не был в моде. Ну, а позже болтать было тем более бессмысленно. Я же сказал вам — продавать эти работы нужно не здесь. Но как их отсюда вывезти? А если удастся вывезти, как продать без шума? Вопросов слишком много.

— Но ведь работы из коллекции Федоркова так нигде и не выплыли…

— Вы правы.

— То есть… вы уверены, что Кандинского с Малевичем нашли?

— Я и так сказал вам слишком много. Только потому, что за вас попросили. Дальше думайте сами. Вариантов много.

— Да-да, большое спасибо… Могу я оставить вам визитку? Вдруг найдётся что-то из Экстер?

Он молча показал взглядом на стол.

— Пойдёмте, я вас провожу.

Мы спускались вниз в полной тишине. Уличный свет после тёмной лестницы показался ослепительным.

Я позвонил Насте. Объяснил, что завтра улетаю. Пригласил на обед. Нужно было выговориться.

На этот раз она не отказалась. Предложила встретиться в «Тавернетте», самом итальянском одесском ресторане. Ну, или наоборот.

Я сразу понял, что разговоры об искусстве её не воодушевляют.

— Мне папа за двадцать лет все уши прожужжал. Мечтаю наконец отдохнуть.

— Во сколько же он начал?

— Мне было шесть.

— Ты выглядишь моложе.

— Да ладно тебе. Расскажи лучше о себе. Чем ты занимаешься в свободное от искусства и семейных хлопот время?

— Семейных хлопот сейчас немного. Дочка уже в университете. Так что, возвращаясь из банка, предоставлен сам себе.

— Нам с тобой можно давать призы за самые тонкие наводящие вопросы.

— Это точно.

— А можно о банке подробнее?

— Это инвестиционный банк. Большой. Но я так давно там работаю, что рассказывать о нём совсем неинтересно.

— А мне, наоборот, интересно. Я ведь тоже работаю в банке.

— Я сразу почувствовал в тебе родственную душу.

— Ну да, ну да… У нас, правда, банк локальный, но мне всё равно интересно. Пока.

— Не хочу тебя обидеть, но ты никогда не поймёшь, что такое масштаб, пока не поработаешь в международном банке. Желательно не в Одессе.

— Я это понимаю.

— Почему же ты здесь сидишь? Почему не уедешь? Приезжай ко мне, я попробую что-то придумать.

— Мы могли уехать ещё в девяностых. Папа сказал, что кто-то должен и в родном городе остаться. Кто-то должен быть дежурным по Одессе. Я с ним согласна.

В «Тавернетте» восхитительный тартар и салат из помидоров с сыром. Лимонный тарт. Груша в вине. И феноменальный сгроппино — просекко с лимонным сорбетом.

— Я к тебе сегодня не пойду. Мы должны узнать друг друга поближе. Но в гости, может быть, приеду, — сказала Настя, целуя меня на прощанье.

Она снова пахла морским бризом.

— Бог мой, что у тебя за духи?

— Пока! — рассмеялась она. — Расскажу при следующей встрече!

Мне хотелось напиться, но я пошёл к себе делать йогу.

Летел домой через Вену. По пути читал Кандинского. Он здорово упорядочивает мышление.

Вечером третьего по прилёту дня, придя с работы почти ночью, я наконец проверил почту.

В ней было письмо без подписи, отправленное с анонимного почтового адреса.

В письме была фотография работы Экстер.

Эскиза костюма для Эльзы Крюгер.

Моего эскиза.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments