dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Categories:

Жаботинский об Америке (снова актуально)


"...Одна лента называется «Рождение нации«."
Правда
(Жаботинский, 1916)

Америка постепенно завоевывает разные вещи; между прочим — кинематограф. В Англии теперь целое движение против американской ленты; кажется ее хотят сделать первой жертвой нового курса, — обложить запретительной пошлиной. По справедливости она того наполовину заслуживает. Это должна быть одна из любопытнейших загадок тамошней жизни: почему американцы так любят чепуху. Простую, настоящую, нарочитую чепуху. Не то, что сел автор сочинять умную вещь, а получается чепуха помимо его воли; нет, автор сел за стол нарочно придумать чепуху. Очевидно, миллионам в Америке это нужно. Вероятно это стоит в какой-нибудь связи с чрезмерной логичностью тамошней жизни: все высчитано, пригнано, во всем «хронометризм», — сбесилась от этого душа человеческая и взмолилась к небу о чепухе. У в. Брюсова есть такой рассказ: в социалистическом государстве было такое преобладание порядка, что граждане, наконец, не вытерпели и стали нарочно делать бессмысленные выходки, отчего и произошла революция. Америка выбрала, очевидно, более невинную форму против всепроникающего хронометризма.

Но это относится только к одной половине американского фильмоделия. Другая половина иногда бывает очаровательна. Кинематографические авторы Нового Света очень заинтересовались в последнее время шестидесятыми годами.



В самом деле, это была во всем цивилизованном мире удивительно красивая эпоха. Уже был телеграф и паровоз, так что можно было жить по-человечески, но люди еще не успели перепреть в котле ума и еще верили серьезно в добро, прогресс и принципы. Наука делала великие открытия радостно, в сознании, что всем ко благу и никому не во вред; еще не было ни торпеды, ни пулемета, и почти не было разницы между военным и охотничьим ружьем, зато был, скажем, Дарвин. Были также Гарибальди, Лассаль, Линкольн… Мир представлял собой приличную компанию, в которой приятно и лестно пожить. Были войны, но они велись во имя красивых принципов: объединение Италии, объединение Германии, освобождение негров, — или по крайней мере так казалось. Кроме того тогда красиво и пышно одевались. Я бы не сказал «изящно», но красиво и пышно. В кринолине и в узких штанах со штрипками была одна и та же идея: не суетись, не вертись волчком, но двигайся торжественно, по широкой дороге, шурша своими шелками, а не бежать вприпрыжку, потея, пыхтя, проскальзывая в щели. Милое, милое время! Американские фильмы воспроизводят его с чутьем и роскошью. Им удается сохранить три элемента, определившее то время: культурный, патриархальный и полудикий. Глядя, кажется, что читаешь Брет-Гарта, — переживаешь юность мира и свое отрочество.

Две из этих лент навели меня на размышление, ради которых я сел писать это письмо. С теперешней войной эти размышления, кажется, не имеют ничего общего, но тем лучше, — не о войне единой жив человек в конце концов. Одна лента называется «Рождение нации«. Имеется в виду американская нация. Лента изображает борьбу Севера и Юга и период «реконструкции» побежденного Юга после войны. Лента тянется три часа, но захватывает. Либретто, взятое из какого-то романа, сделано с умом и со вкусом; поставлена вещь изумительно. Мы знаем об американской междоусобице и о вопросах, с нею связанных, по учебнику, по «Хижине дяди Тома» и по стихотворению Лонгфелло «Сон негра», которое в хрестоматии. Здесь завеса приподнята с другой стороны. «Да будет выслушана и другая сторона».

Нам теперь издали кажется, что этическая правда вопроса так ясна: Север требовал освобождения негров, Юг стоял за сохранение рабства, а потому да свершится правосудие. Современникам это не казалось так просто. Сам Линкольн вначале не был сторонником насильственной отмены рабства в южных штатах. Американская конституция 1787 года установила, что сохранение или отмена этого института зависит от воли отдельных штатов и не подлежит вмешательству союзной власти. Это была правовая сторона проблемы. Сторона нравственная тоже казалась современникам, даже лучшим из них, допускающей разные толкования. Один автор того времени, Гуделль, собрал и издал полемику за и против рабства. То, что писали защитники «этого института», часто поражает своим искренним пафосом. Крепостное право в России не имело, кажется, таких открытых энтузиастов. Правда, в Америке положение было другое: речь шла о цветной расе, и взгляды разделились не по линии партий, а по линии территориальных границ.

Как может Север судить о вопросе, о котором северяне понятия не имеют? — спрашивали защитники Юга. Горсть негров на Севере — домашняя прислуга и мелкие ремесленники; в хозяйстве края они не играют никакой роли. На Юге треть населения — негры; в хозяйстве Юга они — все; отмените рабство, и вы опрокинете всю нашу экономическую жизнь. Дайте новым условиям развиться постепенно, помогите нам привлечь европейскую иммиграцию, создать белый рабочий класс и т. д. — Что будут делать негры, если владельцы перестанут их кормить, одевать и держать под своим кровом? — спрашивали другие. — Уверены ли вы, что эта раса приспособлена к современному порядку личной конкуренции, к борьбе за хлеб в условиях новейшей экономической жизни? Ни отцы их в Америке, ни деды и пращуры их в Африке никогда не знали заботы о насущном куске. Вы хотите выбросить три миллиона людей на улицу. Или вы ждете, что они начнут работать за плату, как белые, из сознания необходимости, а не из страха наказания? Это фантазерство. Вы сами не знаете существ о которых говорите. Вы не понимаете, что идея личного заработка не есть врожденная идея человечества; она есть один из продуктов цивилизации. До нее надо дорасти через целый ряд поколений. Дикарь, предоставленный самому себе, органически не в состоянии зарабатывать. Он может или просить милостыну, или красть. Третьи указывали на быстрое вымирание краснокожих и австралийских туземцев. Отсталые расы, — говорили они, — от соприкосновения с цивилизацией погибают. Единственное средство спасти их заключается в том, чтобы белый принял на себя устройство их жизни, чтобы белый их кормил, одевал и заставлял делать ту работу, для которой они годятся. Вот почему негры плодятся и размножаются, а свободные индейцы угасают.

Эти выводы не остались без влияния. Огромное большинство северного общества было против вмешательства эти «внутренние дела» Юга. Так-называемых «аболиционистов», т. е. сторонников принудительной отмены рабства, было очень мало. Почти каждый мало-мальски ответственный деятель, выступая против южан, считал своим долгом отмежеваться от крайней партии: «Я, конечно, — не аболиционист». Юг мог бы, казалось, жить спокойно, сохраняя «этот институт».

Но в том-то и дело, что он не мог. Он не мог даже ограничиться оборонительной позицией: сила вещей вынуждала его наступать. На его глазах Север развивался беспримерно благодаря свободному белому труду. Южные штаты чувствовали, что они скоро превратятся в ничтожную окраину. Поэтому они цепко хватались за каждую соломинку, способную поддержать их влияние в Союзе. Они особенно дорожили Сенатом. В нем каждый штат имеет равное число представителей независимо от количества населения; 13 южных и 13 северных штатов уравновешивали друг друга. Но в составе Союза кроме полноправных штатов входили также «территории»: Орегон, Небраска и др.; они еще не имели представительства в законодательных учреждениях Союза; но их население росло, и было ясно, что скоро многие из них признаны полноправными штатами, — и если они будут против рабства, они задавят Юг. Поэтому Юг хотел «заразить» их, — сделать их штатами рабовладельческими. Получится тяжелый конституционный спор. Северяне настаивали, что раз территории принадлежат Союзу, южане имеют такое же право, как и северяне, селиться там со всем своим имуществом; в законно приобретенное имущество южанина входят негры, и никто не имеет права отнимать у него эту часть живого инвентаря, когда он ее привозит на окраину, составляющую собственность всего Союза. Но и на этом конфликт не мог остановиться. По «Хижине дяди Тома» все мы помним, что негр, переправившийся через реку из Кентукки в Огайо, становится свободным. Южане настаивали, что этот порядок юридически равноценен, скажем, разрешению конокрадства. Если конституция Союза признает, что закон Кентукки о рабстве имеет силу закона, то дядя Том есть собственность мистера Легри пред лицом всего Союза. Если дядя Том сбежал, дело Союза — вернуть его хозяину, а не прятать его, заявляя: что с воза упало, то пропало. Или отмените рабство или признайте его последствия.

Этот довод оказался особенно убедительным. Юридическое доктринерство было всегда слабостью (или силой?) американской государственной мысли: оно сквозит и в каждом параграфе конституции 1787 года, и в переписке президента Вильсона с Германией. Между этими двумя моментами стоит 1850 год, когда союзный парламент Соединенных Штатов издал закон, по которому беглые негры, даже на территории северных штатов подлежали впредь задержанию и возвращению в хозяйские объятия. Конечно, это привело к еще большему озлоблению, к кровавым дракам на улицах Севера при каждой попытке задержать беглого негра и, наконец, вместе со всеми другими причинами, — к войне.

Но война началась не во имя отмены рабства на Юге. Она началась просто во имя восстановления Союза, в виду отложения Южных штатов. В тех частях конфедерации, которые были захвачены войсками Севера, «этот институт» считался de jure сохраненным вместе со всеми другими правами частной собственности. Только на третий год войны, в минуту, очень тяжелую для Севера, когда дело казалось проигранным и нужно было идти на крайние средства для поддержания энтузиазма, — только тогда решился Линкольн провозгласить отмену рабства. И то не просто. Его прокламация в сентябре 1862 г. гласила, что если мятежные штаты не сдадутся в течение ста дней, рабство будет отменено. Они не сдались, и 1-го января 1863 г. Линкольн исполнил свою угрозу. Если бы южные штаты подчинились, негры остались бы в хозяйских объятиях. Так смотрел на вопрос Эбраам Линкольн, — по прозвищу «честный Эб», — самый правдивый, самый благородный, самый искренний государственный деятель мира после Аристида. Есть над чем задуматься. Очевидно, правда и кривда не всегда в жизни размежеваны четкими границами.

Одного никогда бы Линкольн не допустил: чтобы неграм, на завтра после эмансипации, дали избирательные права. Но Линкольн был убит, и победители, оставшиеся без узды, провели «15-ю поправку конституции», в силу которой цветные граждане получили политическое равноправие. В то же время часть белых южан (все причастные к войне против союза) лишена была избирательных прав. Тогда началась вакханалия, известная под именем «реконструкции». Почти во всех штатах и округах Юга негры оказались в большинстве. Они еще ничего не понимали в этих вопросах, но судьба послала им руководителей. С Севера нахлынули тучи так называемых «ковровых мешков». Это была американская разновидность того типа, который в России получил кличку «господа ташкентцы». Это белые джентльмены без определенных занятий, с багажом, умещавшимся в одном ковровом мешке, и с готовыми избирательными речами. Они пошли прямо к негру и «открыли ему глаза». Бедный чернокожий в то время не знал, что с ним творится. Многие из экономических последствий, что предсказывали апологеты рабства, действительно сбылись. «Порвалась цепь великая, порвалась — раскачалася (в оригинале «расскочилася», О.К.) одним концом по барину, другим по мужику». Одурманенные свободой, опьяненные мщением и злорадством, негры слепо ринулись за «ковровыми мешками». Начался повальный грабеж казны государственной и частной. Один из историков той эпохи, человек осторожный и гуманный (W. N. Smith), описывает ее так: «Многие из южан теперь жалели, что о счастливых днях до реконструкции, когда Юг был разделен на военные округа и управлялся непосредственно генералами Союза. Они управляли сурово, но они по крайней мере были честны, и Юг, тогда не был предан на разграбление. Теперь законодательные учреждения южных штатов, составленные из белых северян и южных негров (два элемента, равно свободные от платежа налогов), довели обложение имущества прежних господ до такой степени, что многие из них обнищали, а государственные долги южных штатов колоссально возросли». Зато были созданы тысячи синекур для «ковровых мешков» и их свиты. Среди этого разгула, с понурой головой проходил вчерашний рабовладелец, гордый потомок первых колонизаторов Америки, внук творцов ее свободы, часто носитель имени, известного в обоих мирах, бесправный, беспомощный, среди насмешек… и дочери его теперь предпочитали сидеть дома, потому что на улице негры посылали им воздушные поцелуи, а «ковровые мешки» щипали их повыше локтя.

Мы не ушли от нашей темы — от фильмы «Рождение нации». Не все это показано на экранах, но все это вспомнилось, когда смотрел на экран. Лента изображает вещи, конечно, в сгущенной окраске. Белые приходят голосовать, но негры выталкивают их в шею; негры устраивают погром белых (кажется, ничего подобного никогда не было); есть, конечно, неизбежное покушение черного на честь белой девушки. Главный сюжет ленты — подвиги тайного общества «Кью-Клакс-Клан». Оно действительно существовало и носило полушутовской полукровавый характер. Члены его, играя на суеверной пугливости чернокожих, облачились в белые мантии с красными крестами на груди и с опущенным капюшоном; в этом виде они отрядами налетали на городки и поселки и творили суд и расправу над неграми и «ковровыми мешками»; они рассылали смертные приговоры и иногда приводили их в исполнение. На ленте все это вышло очень эффектно, и Кью-Клаксы там спасают отчизну. В действительности они не имели никакого политического значения и скоро выродились в простую банду жулья. Но что-то, какой-то привкус внутренней правды чувствуется сквозь все преувеличения ленты. Или, вернее, чувствуется то, что сказано выше по поводу Линкольна: мир так дико сложился, что иногда грани правды и кривды стираются; зритель, — человек твердых убеждений, думающий, будто он всегда знает, где добро и где зло, — вынужден сочувствовать обеим сторонам, и на душу его нисходит смятение и соблазн, и ему хочется проснуться, чтобы вся путаница жизни оказалась кошмаром после плотного ужина, чтобы опять все было ясно и чтобы опять была одна правда, а не две.

Выйдя из театра, где все это показывали, я стал перебирать в памяти другие исторические примеры таких столкновений, где обе стороны «по своему правы». Через несколько минут пришлось это занятие бросить и мысленно повторить весь учебник истории от первой страницы до последней. Нет, по видимому, такого конфликта между группами, где одна группа была бы абсолютно неправа, — если судить объективно. Однажды я был в Москве и видел «Вишневый сад»; это — очень грустная повесть о том, как разрушается многое прекрасное и благородное оттого, что в жизнь ворвался чумазый разночинец. Люди, отцы которых и дети создавали и холили вишневый сад, и которые пятьдесят лет тому назад предвидели это последствие демократизации мира и старались не допустить ее, были «по своему правы», — ежели судить объективно. Или возьмем болезненно-живой пример: Ирландия и Ульстер. Ульстер населен не злодеями, в нем живут порядочные люди, уважающие свободу и самоуправление; однако при слове «гомруль» у них волосы встают дыбом и они готовы на безумства, лишь бы чего-то не допустить, что-то отстоять. И там люди, очевидно, «по своему правы».

Весь вопрос только в том, следует ли «судить объективно»; и если следует, то когда? Я полагаю, что судить объективно следует, но через много лет после того, как борьба кончилась. Не раньше. Пока длится конфликт нужна людям не объективность, а нечто другое. Что? На этот вопрос мне ответила друга лента в кинематографе.

На сей раз это была «Хижина дяди Тома». Сказано, что «Contract Social» сделал французскую революцию, а «Записки охотника» освободили крестьян. Но, конечно, Бичер-Стоу побила все рекорды в смысле прямого влияния книги на события. В чем было обаяние этой книги? Смешно сказать: на последний вопрос ужасно трудно ответить. Я в последний раз читал «Хижину дяди Тома», когда получил ее в награду при переходе из первого класса во второй. Помню, что это была книжка с картинками, ужасно интересная. Все мои знакомые тоже ничего не помнят. Спросить некого. Перечитать? Некогда. Так и придется оставить вопрос неразрешенным навек: хорошо ли написана книга, сделавшая бессмертное дело и ставшая сама бессмертной. Она бессмертна: будут миллионы людей, которые никогда не прочтут ни Руссо, ни «Записок охотника»; но через «Хижину дяди Тома» все они пройдут, как через Робинзона, Гулливера и корь. Ибо, хорошо или плохо написана эта книга, но одно в ней есть бессмертное. Это — вера в одну единственную правду, —бесповоротную, безоговорочную, без торга и уступки. Вудро Вильсон, ныне президент Соединенных Штатов, уверяет, что Бичер-Стоу изобразила в своем романе ряд редких исключений, выдав их за правило; он — не единственный честный историк, который такого мнения. Но это все равно. Если такие вещи были возможны, если они просто были мыслимы, — хотя бы их даже никогда не случалось, — то пусть ударит молния с неба и сожжет наш мир. Вудро Вильсон и другие честные историки утверждают, что Юг не был виноват, что некоторые южные штаты еще до отпадения от Англии пытались запретить ввоз негров, но Англия не согласилась; а потом рабство постепенно стало фундаментом всей жизни, и уже нельзя было от него отказаться. Но это все равно, — пусть упадет фундамент и пусть все рушится во имя справедливости. Вильсон и другие настаивают, что среди рабовладельцев Юга преобладали люди порядочные и гуманные. Разве «Хижина дяди Тома» это отрицает? Если я верно помню, там большинство господ действительно хорошие. Но и это все равно. Пусть идут по миру хорошие люди, если так следует. «Правда на свете одна, и она вся у меня», вот что, по видимому, написано в этой бессмертной книжке с картинками.

Мак-Донна, один из расстрелянных вождей ирландского мятежа, писал стихи по-английски. Одно его стихотворение «Поэт-вождь». Там сказано: «Они звали его своим королем, вождем людей; и он вел их в течение одного славного года, и победил их врага.» Но потом он начал задумываться. «Его сердце тихо заговорило». Оно говорило очень долго, — у меня уже нет местапередать все слова, — но они приблизительно сводились к тому, что все на свете мимолетно и относительно, и в сущности одной правды нет. Так он думал, думал, думал, — и надоел своим людям. «Тогда они выбрали вождем сурового, уверенного человека, что не оглядывался назад на бесплотные потуги прошлого; он дрался за свою страну в первом ряду и дал ей мир и славу».
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment