dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Categories:

Сочинение на школьную тему. Окончание (UPDATE)

Начало здесь:
https://dandorfman.livejournal.com/2185976.html

"Образ еврея в современной русской литературе"

2. Основная часть. Продолжение.

Ну а теперь посмотрим как выглядит основная часть в современной литературе на примере конкретной книжки.
Несколько слов о книжке в целом. Вы, я надеюсь, помните, что главное чтиво на русском для меня это книжки про попаданцев.
Ну да, я вот такой простой как пять копеек, нет чтобы за Пруста взяться или, на худой конец, за "Поминки по Финнегану".
Я люблю чтиво для народу.
Но именно книжки про попаданцев по моим наблюдениям читаемы и продаваемы. На Флибусте по этому жанру числится 4446 повестей и романов.
Тиражи суммарные всех этих книжек, это десятки миллионов, если не сотни. Т.е., это и есть то, что народ читает в первую очередь. Ну и я не отстаю.
Поэтому я в курсе, а их тексты наиболее типичны для оценки общего читательского воздействия на умы.
Только что закончил читать пять книжек цикла "Режим Бога" Алексея Вязовского. Набрел я на этот цикл, потому что сначала прочел того же автора "Сэнгоку Дзидай" про средневековую Японию.
Я, если вы помните, много писал об истории Японии. Перед тем, как поехать в Японию я решил познакомиться её историей и... увлекся.
Особенно про схватку кланов Тайра и Минaмото. Помню каждый бой, хоть войны между этими двумя кланами тянулись весь 13-й век с переменным успехом.
Потом я увидел своими глазами военную столицу, которую основал победитель Тайра, сёгун Минамото Ёритомо и многое другое. Неудивительно, что я взялся за трилогию Вязовского о Японии.
Она мне понравилась и я тогда решил и дальше читать этого автора. Дальше была уже пятилогия "Режим Бога"(РБ).


Сразу скажу, что и РБ мне в целом понравился, хоть он написан с позиций моих идеологических врагов.



У главного героя - главный враг - Америка, а главная цель, восстановление СССР. И не просто восстановление, а восстановление советской империи, как самой сильной и могущественной страны на планете.
Понятно, что я никак не могу разделить эти его цели.
Зато написано очень увлекательно. Рядом с главным героем, его зовут Виктор Селезнев постоянно находится его правая рука, незаменимый администратор музыкальной группы, которую создал Селезнев, Григорий Давыдович Клаймич, как вы догадываетесь - еврей. Их знакомство было непростым, Клаймич вначале представлял Пьеху, как её директор и довольно остро конфликтовал с Виктором, отстаивая интересы Пьехи ну и свои - тоже.
Но потом он поверил в великое будущее Виктора и перешел к нему, стал директором группы "Красные звезды" которую создал Виктор. И оказался преданным Виктору и его делу, как пишут в плохих романах, "душой и телом".
Григорий Давыдович и Виктор стали самыми близкими и верными друзьями.
Случается несчастье, из-за происков врагов Виктора на самом верху, Андропова, Громыко и Суслова Клаймича арестовывают и сажают в Лефортово.
Ему паяют крупное валютное дело. Как вы помните в реальной жизни по требованию Хрущева закон был изменен задним числом и по измененному закону двух валютчиков расстреляли.
Враги Виктора из Политбюро, стерев в лагерную пыль Клаймича, хотят добраться до Виктора, которому помогал и помогает секретарь Ленинградского Горкома Романов, а так же Щёлоков и Чурбанов.
Они хотят расправиться с высокопоставленными друзьями Виктора, но начали с еврея.
А бедный еврей, просто разменная монета в большой политической драке.
Клаймич - никакой не валютный спекулянт они ему подставили якобы покупателя, который чуть ли не насильно суёт ему 300 долларов, когда Клаймич по указанию Виктора продает ненужное оборудование и технику. Продавать их Клаймич хотел за рубли, а не за доллары. Но из-за этих трёхсот долларов Клаймича и арестовывают, потому что покупатель был из КГБ.
Когда Клаймича арестовали в Лефортово у него случился инфаркт. Человек он немолодой, ну и такой страшный стресс.
И Виктор не бросает в беде друга-еврея. Он нанимает другого еврея, самого знаменитого адвоката Лунца, для защиты Клаймича и он идет к своим высокопоставленным друзьям за помощью.
Вот такая раскладка, если кратко, теперь я процитирую некоторые страницы книги:

Первая сцена, Виктор просит помочь генерала КГБ Веверса, латыша, который на стороне Романова, Щелокова и Виктора против Громыко, Андропова, Суслова:

— Вы насчет Клаймича приехали за мной? — я сажусь напротив — Как он там?
— И насчет него тоже. Мелкоочаговый инфаркт миокарда. Врачи говорят, что восстановится быстро, сердце затронуто мало. Но нужно будет изменить образ жизни. Правильное питание, физкультура…
— О да! В тюрьме у него будет возможность сесть на диету!
— Его вполне хорошо лечат и кормят — я лично инструктировал тюремных врачей. Но пока боюсь, это все, чем я могу ему помочь. Уголовное дело ведет следователь по особо важным делам Фомин. Начинал еще в МГБ во времена Абакумова, вел «дело врачей». Тертый калач. Починается лично Циневу. Ему же Георгий Карпович поручил расследовать сегодняшнее происшествие с Брежневым. У Генеральной Прокуратуры дело забирают — прямо сейчас на Лубянке идут допросы врачей.
Я смотрю на снегопад за окном и все больше погружаюсь в пучину отчаяния.
— Под меня роют? — прямо спрашиваю Веверса
— Да. Я посмотрел документы. Есть указ Президиума Верховного Совета СССР от 15 февраля 1977 г. О дополнении Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик статьей 39-1. По этому указу несовершеннолетних могут по различным статьям судить и сажать в колонию для малолетних. Сроком до трех лет. А ты тем более признан судом дееспособным.
— Я… я могу навестить Григория Давыдыча? Ему полагаются свидания?
Генерал внимательно и с уважением посмотрел на меня.
— Какие свидания в тюремной больнице? Даже передачи запрещены.


Вторая сцена. Виктор добился свидания и вместе с Лунцем приезжает в Лефортово:

У проходной меня уже ждал Лунц. Адвокат держал в руках темно-синюю спортивную сумку.
— Что у вас там, Марк Яковлевич? — поинтересовался я
— Черный индийский чай, сигареты, печенье, белье — ответил Лунц, нажимая кнопку звонка.
— Какие сигареты?? У него инфаркт был!
— Для сокамерников — пояснил мне Лунц, еще раз нажимая на кнопку
Дверь, наконец, открылась и мы зашли в небольшой коридор, который был разделен решетками на несколько помещений. В первом стояло несколько стульев и облезлый стол. На столе лежали бланки. Лунц поставил сумку на стул и принялся заполнять документ собственной ручкой. Это были бланки свидания. Я тем временем рассматривал плакаты на стенах, в которых рассказывалось что можно, а что нельзя класть в передачи.
— Нам еще повезло — произнес Лун, аккуратно выписывая буквы — В понедельник свиданий нет, но нам почему-то разрешили. В другие дни — тут битком людей, очереди по три-четыре часа…
Оба бланка, свое удостоверение адвоката и мое свидетельство о рождении, он протянул в маленькое окошко. Спустя минут двадцать из дверей вышла пара комитетчиков в стандартной зеленой форме. Мужчины провели нас длинным переходом в обшарпанный кабинет, где мы сняли верхнюю одежду. Там же нас молча обыскали и перетряхнули всю сумку. Каждый пакет был вскрыт, одежда прощупана, чай пересыпан в бумажные кульки. Распотрошили даже пачки с сигаретами. Лекарства отобрали («не положено»).
Молодой охранник повел нас по блеклым петляющим коридорам и лестницам наверх. Я заметил, что между этажами нет бетонных перекрытий, только натянуты металлические сетки. Если встать в центре тюрьмы, где сходятся лучи, то видишь все коридоры снизу доверху. По ходу движения комитетчик проводил огромным ключом по решеткам, создавая странный лязгающий шум.
— Чтобы подследственные не встречались на конвое — на ухо прошептал мне Лунц
Я шел по этим коридорам и не мог поверить, что еще две недели назад я гулял по Таймс-сквер, а месяц назад ужинал в итальянском ресторане с видом на Лазурный берег.
Нас привели в еще одну комнату с несколькими столами и тут же внутрь с противоположной стороны завели Клаймича. Григорий Давыдович шел, шаркая, опустив голову вниз. Лицо его казалось осунувшимся, под глазами залегли темные круги. Увидев нас, директор оживился и даже сделал пару шагов вперед. Но конвой его взял за локти и усадил за стол. Туда же с другой стороны подтащили стулья и мы.
— Ничего не передавать, друг друга не касаться, разговоры только на бытовые темы — быстрым речитативом проговорил один из конвоиров — Я слежу
— Григорий Давыдович как вы? — я с трудом сдерживал слезы, глядя на директора, обряженного в серую тюремную пижаму
— Лучше, Витенька, уже лучше — с трудом улыбнулся Клаймич — Кто это с вами?
— Марк Яковлевич Лунц — представил я адвоката — Будет вас защищать.
— Очень приятно — кивнул директор — Извините, руку пожать не могу
— Ничего страшного — покачал головой Лунц — Мы тут вам собрали передачу…
Мы все трое смотрим на синюю сумку и не знаем, что делать.
— Конвой вам потом ее отдаст — находится адвокат — Как ваши условия содержания?
— Спасибо! — Клаймич прижимает руки к груди — Я пока еще в тюремной больнице. И меня даже лечат. Сегодня ставили капельницу. Не думал, что… — директор оглядывается на охранников — Что у нас в тюрьмах все так… цивилизованно. Да, цивилизованно.
Примерно полчаса мы разговариваем ни о чем. Лунц рассказывает о звонках родственникам Клаймича, директор что-то спрашивает меня про студию. Я же нахожусь в ступоре. Будто это не Григория Давыдовича посадили, а меня. Именно в такие моменты понимаешь истинный смысл пословицы «не зарекайся от сумы и тюрьмы».
— Время! — конвой забирает сумку, встает рядом с Клаймичем. Мы тоже поднимаемся, пятимся к двери.
— Я вас вытащу! — тут меня прорывает и я почти кричу — Слышите? Я вас обязательно вытащу!


И наконец, третья сцена. Он добился своего, вместе со своими высокопоставленными друзьями.
Враги героя из КГБ изгнаны. И не только из КГБ. Самый высокопоставленный его враг, Член Политбюро ЦК КПСС Министр Иностранных Дел Громыко стараниями латыша убит, КГБ возглавил Цвигун, который к Виктору относился хорошо, за то, что Виктор спас ему жизнь, рассказав Цвигуну, что у того рак легких в начальной стадии.
И теперь несчастного еврея освобождают:

…В половине пятого мы с Лехой уже в Лефортово. Часы приема и свиданий давно закончены, и нас просят покинуть территорию изолятора. Единственное послабление — разрешают припарковаться рядом с проходной, и то только после того, как я предъявляю пропуск. Что, ж мы не гордые — можем и на улице постоять. Ожидание затягивается, сверху начинает сыпаться мокрый снег, редкие прохожие оглядываются на экзотический для местных пейзажей «мерседес»…
— А кто тебе звонил, когда мы уже в дверях стояли? — интересуется «мамонт»
— Щелоков
— Лично?
— Да, зовет сегодня вечером поздравить Романова
— Опять перед членами Политбюро песни петь? — морщится Леха
— Не, Григорий Васильевич не особо любит такое… Кстати, пара песен для Сенчиной — я улыбаюсь — У меня припасена

Я уже подумываю о том, чтобы снова позвонить Веверсу, и выхожу из машины, чтобы поискать ближайший телефон — автомат, как дверь изолятора вдруг открывается, и оттуда во двор выходит Григорий Давыдович…
На несколько секунд у меня перехватывает дыхание… Он выглядит так…потеряно в этой своей одежде, которая на нем теперь словно с чужого плеча, с этим нелепым потертым портфелем в руке, и с непокрытой взъерошенной головой. Подныриваю под шлагбаум и несусь к нему через весь двор. Слышу за спиной окрик охранника. Клаймич видит меня бегущего ему на встречу, и растерянно оглядывается на дверь, из которой только что вышел, похоже он еще не до конца верит в происходящее. Я налетаю на него, как вихрь и крепко прижимаю к груди. Мы молчим… потому что все слова в этот момент лишние… Чувствую, как начинают подрагивать его плечи под моими руками, он давится рыданиями, стараясь не показать мне своей слабости, но какое сейчас это имеет значение… Я и сам готов разрыдаться, как мальчишка…
— …Все…все закончилось…
Он кивает и поднимает на меня глаза, в которых блестят слезы. Обхватив его за плечо и отобрав его дурацкий портфель, я веду Клаймича к проходной. Больше всего на свете мне сейчас хочется развернуться и запустить со всей дури этим портфелем в дверь, из которой он только что вышел. Меня останавливает только то, что там наверняка лежат документы Клаймича и справка о его освобождении. У шлагбаума нас ждет Леха, взволнованно прохаживающийся рядом с постом охранника. Он видит, в каком состоянии директор, и желваки начинают дергаться на его застывшем лице. Я тихо качаю головой… не время показывать свои эмоции, нужно поскорее убираться отсюда. Надеюсь, никогда в жизни мне больше не придется вытаскивать своих близких из этого мрачного места.
Дальше все происходит молча… Почти как в фильме «Мертвый сезон», когда наши обменивают своего разведчика на чужого. Крепкие объятия Лехи, его успокаивающие похлопывания по спине, от которых бедного Клаймича чуть ли не мотыляет, путь к машине. Григорий Давыдович так ослаб в этой чертовой больнице, что с трудом переставляет ноги, опираясь на «мамонта». Бережно усаживаю его на заднее сиденье «мерса», сам плюхаюсь на переднее, и мы срываемся с места, торопясь убраться отсюда побыстрее. Клаймич молчит словно находится в какой-то прострации, и я понимаю, что пора приводить его в чувство. Начинаю коротко пересказывать ему события последних дней. В какой-то момент он, наконец, оживляется и даже начинает задавать мне вопросы. Ну, слава богу! А то уж я боялся, что наш сегодняшний маленький праздник придется срочно отменять. Григорий Давыдович даже улыбается.
И его смех лучшая для меня награда. Он потихоньку оживает, и даже всматривается в пейзаж за окном. Потом вдруг интересуется здоровьем моей мамы и тем, как она перенесла все эти наши злоключения. Я гордо рассказываю директору, какая она у меня решительная, и как вовремя она перевела все деньги детскому дому.

Он задумчиво кивает и вдруг тихо произносит
— Да… на деньги совсем по другому начинаешь смотреть, когда на кону твоя свобода или свобода твоих близких… Я наверное подвел тебя, да…?
…Я возмущенно прерываю его неуместное раскаяние
— Григорий Давыдович, неужели вы не понимаете, что им нужен был всего лишь повод?! Не вас, так кого-нибудь другого из студии подставили бы…
— И все же, Витя, я проявил непростительную беспечность…
— Бросьте! Прошлого уже не существует, будущее еще не наступило.
Мы молчим, каждый думая о своем.
— В понедельник вы отправляетесь на обследование в ЦКБ. Леша отвезет. Потом в санаторий на восстановление. Впереди нас ждут великие дела, и вы мне нужны здоровым и хорошо отдохнувшим. А сейчас небольшой праздник!




По этим отрывкам из книги вы можете решить, что Витя Селезнев - хороший мальчик (нашему попаданцу физически всего 15 лет, из 2015-го года взрослый мужчина попал в свое собственное тело, тело подростка) , который переживал за своего друга-еврея и предпринимает титанические усилия, чтобы вытащить его из Лефортово. Так?
Так да не так. Все пять книг РБ показывают совсем другие стороны отношения Виктора к евреям. Он их мягко говоря не очень любит, они почти все, кроме друга Клаймича, предатели, спекулянты, стукачи и враги СССР.
И он от них очень хочет избавить СССР. Настолько сильно этого хочет, что когда его высокопоставленные друзья приходят к власти и зовут умного мальчика, который им до того много ценного советовал, Селезнев предлагает начать активно от евреев избавляться. Вот сцена его разговора с Арвидом Пельше, противником Суслова и союзником нового генсека Романова (Брежнев к этому времени умер, а Андропов - застрелился):

— Значит, надо сделать так, чтобы израильтяне сняли свои претензии по эмигрантам, а их лоббисты добились отмены вредной поправки.
— Это каким же образом?!
Выпускать из Союза больше евреев. Объясните мне: зачем нам держать в Союзе людей, которые ничего путного не делают для своей страны, а только подрывают ее экономику и расшатывают идеологические устои?
— Ты про кого сейчас?
— Про тот специфичный контингент, который в народе называют фарцовщиками и валютчиками, а проще говоря — спекулянтами. Среди них полно евреев, и они с великой радостью сменят нары на билет в один конец. Приведу один лишь пример. Человек, который станет потом известнейшим продюсером, а пока отбывает второй срок. Юрий Айзеншпис. В 70-м сел за спекуляцию валютой. Вышел по УДО в 77-м и тут же снова сел за махинации с фальшивыми долларами. Самое смешное, что он и дальше не успокоится. Снова попадется, только уже будет сидеть в Лефортово. Так скажите мне: зачем нашей стране этот рецидивист, который принципиально не желает работать? Предложите ему эмиграцию, и он с огромной радостью рванет в Израиль. Вот пусть там и подрывает экономику! И таких айзеншписов у нас на зонах полно, а еще больше в следственных изоляторах. Израильтяне же хотели побольше советских иммигрантов, ну так они их и получат.
— Оригинальный у тебя подход к иммиграции! — Пельше снова начинает хохотать до слез в глазах, и даже Веверс скупо улыбается.
— Я бы к ним еще и всех воров в законе по возможности отправил. Преступники свое прошлое рекламировать не будут, уедут тихо. И пока они развернутся в Израиле или США, пройдет время. И даже потом предъявить нам по существу будет нечего — они же сами хотели увеличения числа выезжающих из СССР на историческую родину. Так мы уважили их желание, какие к нам теперь претензии? А кто сказал, что советские евреи — это только профессорский состав и люди искусства? Нет, всякого сброда среди них тоже хватает. Вот эту шушеру и нужно выпускать в первую очередь при том без малейших задержек.
— Ну, да! Явим, так сказать, западному миру свою добрую волю.
— Вот именно. И ведь ничего сложного в этом нет. Надо усилить отдел, занимающийся эмиграцией в Израиль, аккуратно поработать с перспективным контингентом и ускорить выдачу эмиграционных виз. Знаете, сколько страна на этом еще и заработает?!


Заключение:

Вот эти отрывки и есть визитная карточка современной российской литературы о евреях.
Основная идея достаточно хорошо была известна еще в СССР.
Сейчас это называли бы мемом, поэтому напомню этот советский мем:

Еврей, но хороший человек.

У Вити Селезнева друг - хороший еврей, Григорий Давыдович Клаймич.
Но Виктор Селезнев идущий к великой цели, восстановлению советской империи, хочет от евреев избавиться и как можно быстрее.
Они в будущей империи не нужны.

Ну так мы и не настаивали.
Не нужны, так не нужны.


UPDATE:

Аннушка прочла вторую часть и сказала, что несогласна с основной идеей этой части - "Еврей, но хороший человек".
По её наблюдениям, в сериалах и книгах действительно появилось много евреев, но в меме, который я привёл исчез союз "но".
Т.е. литературные евреи и кинематографические евреи почти все описываются уже так: "Еврей - хороший человек!"
Почти все евреи - добрые, бескорыстные, участливые, помогают главным героям в трудную минуту, в общем, ангелы без крыльев.
Правда, она книжки про попаданцев не читает, у неё информация несколько из других литературно-кинематографических источников.


Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 11 comments