dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Categories:

“Я не говорю, что вы лжете, — сказал он, — я просто не могу поверить вам”.

Мой брат доказывает, что в режиме самоизоляции зуд творчества резко усиливается. Вторая большая работа за неделю.

Кто виноват?

Игорь Юдович

Я решил перевести несколько страниц из книги известного историка, прекрасно понимая, что у каждого интересовашегося вопросом уже давно сложилось определенное мнение и никакая дополнительная информация его не изменит. Включая и меня самого. Я также прекрасно понимаю, что само имя этого историка может вызвать инстинктивное автоматическое отторжение у консервативно настроенных читателей, примерно как слюноотделение у собачек в экспериментах академика Павлова. Тем не менее, я прочел шесть из примерно 32 книг автора, и у меня сложилось о нем определенное мнение.
Кратко: выдающийся историк (три Пулитцеровских премии и дюжина других), высочайший профессионал по анализу и широчайшему охвату исторического материала (шире уже, кажется, невозможно), прекрасный стилист. Антикоммунист с нулевой терпимостью к коммунистической идее, но человек открытых левых убеждений. Принципиальный поклонник Франклина Рузвельта, но в большей степени — его “Нового Курса”, и Джона Кеннеди, в Администрации которого служил личным Советником Президента, спичрайтером и советником по Латинской Америке. При этом критиковавшим оба президентства по делу и по существу. Прожившим в уме и здравии почти весь 20 век (1917-2007), знавший и друживший с каким-то невероятным количеством известных и известнейших людей — этому списку с удивлением посвящен абзац в его биографии в ВИКИ (советую прочесть по ссылке" https://ru.wikipedia.org/wiki/Шлезингер,_Артур_Мейер ). Крайне негативно относящийся к заскокам демократического процесса в Америке конца столетия, написавший незадолго до смерти знаменитую, но “забитую” прогрессивной критикой книгу “Разобщение Америки”.

Речь идет об Артуре Шлезингерe младшем.
В своей автобиографической книге “Жизнь в 20 столетии” он посвятил несколько страниц вопросу о “вине Америки и Англии в неспасении европейских евреев во время Второй мировой”. Опуская начало главы, где рассказывается о некоторых людях, упоминаемых в переведенным мной отрывке, надо, тем не менее, кое-что объяснить.



Почти с начала войны 24-х летний, но уже известный историк Артур Шлезингер (он закончил Гарвард с отличием в 20 лет) работал в OSS, разведывательной организации США, предшественнице ЦРУ. OSS, включал множество отделов, одним из которых был R&AИсследование и Анализ — политический отдел внутри более крупного подразделения Военного бюро информации. Внутри R&A были отделения по географическим направлениям. Главным во время войны было отделение Центральной Европы, то есть, той части Европы, где шла война. Отделение располагалось в Лондоне. Задачей R&A был сбор и анализ любой информации, кроме чисто военной. Использовались как открытые источники, так — в основном — агентурные. Поскольку основным фокусом было получение информации из Германии, то в отделении в большом количестве работали люди со знанием немецкого и пониманием культуры и жизни в немецкоязычных странах. Среди них в большинстве были евреи-беженцы из Германии, Австрии и Чехословакии. Значительная часть из них были коммунистами или близкими по идеологии к коммунизму. Среди них были известные интеллектуалы Франц Нейман (глава отделения), Феликс Гильберт, Герберт Маркузе, Отто Кирххаймер и другие. Многие, как было известно уже во время войны, работали не только на американскую разведку, но и на НКВД. Среди сотрудников R&A также были десятки американских профессионалов в разных областях, в основном — профессора американских университетов. Артур Шлезингер был ответственным за редактирование и выпуск главного еженедельного отчета R&A в виде журнала PW Weekly, который уходил “на самый верх”. К концу войны Шлезингер получил многочисленные дополнительные функции уже в общем отделе, стал по существу главой большого отдела с сотней сотрудников. То есть, он имел неограниченный доступ к самой свежей и самой секретной информации из Европы. Его “интимное” знание обсуждаемой темы, на мой взгляд, как минимум, интересно. И, как минимум, важно.
После краткого объяснения — мой перевод из книги (стр. 306-312).
* * *

В 1980-90-е как бы из ниоткуда возник взрыв противоречивых соображений по поводу обвинения правительств Англии и Америки в нежелании сделать что-либо для спасения европейского еврейства. Сразу же возникает вопрос: почему этот внезапный взрыв произошел через столько лет после событий? Даже слово “холокост” не связывали с уничтожением Гитлером евреев до 60-х, а с большой буквы — Холокост — стали писать только в 70-х.
Очень возможно, как пишет историк Питер Новик в “The Holocaust in American life”, причина была в уменьшении антисемитизма и росте смешанных браков в США, что в некоторых еврейских кругах было воспринято как угроза самому существованию еврейской общины. Те, кто боролся с проблемой ассимиляции, вспомнили о Холокосте как последней возможности связать евреев вместе и напомнить им о смысле еврейства. По словам Новика: “Холокост стал по существу единственным общим знаменателем для еврейского самоощущения и самоопределения в конце
20-го столетия”.
В определенной степени противоречивое отношение возникло из-за того, что не было правдивой информации о том, знали ли правительства Англии и Америки в 1941 году об изменении “еврейской” политики нацистов от изгнания к уничтожению. Я не раз спрашивал себя и своих коллег по R&A — когда мы впервые узнали о программах массового уничтожения как принципиально другой стадии в сравнении с хорошо известной дьявольской ситуацией в концлагерях? OSS по определению получал лучшую из возможной информацию, и еврейские беженцы из Германии должны были быть последними, кто игнорировал, или не обсуждал, или пренебрегал сообщениями о “финальном решении”.
Тем не менее, как я помню, даже летом 44-го, в то время, когда мы получали (с ужасом) все большие горы информации о концлагерях, большинство из нас по-прежнему представляло события скорее как ухудшающийся режим насилия, чем новая и варварская политика геноцида. Совершенно определенно это было генеральной линией PW Weekly, и я не мог найти коллег по R&A, которые вспомнили бы точное время осознания ситуации с “финальным решением”. Я также не могу вспомнить, чтобы среди нас возникал вопрос об операциях по спасению евреев.
В замечательной книге “Foreign Intelligence: Research and Analysis in the OSS 1942-45” Бэрри Кац пишет о работе аналистов нашего отдела: “Хотя они регулярно сообщали (наверх) о всех известных случаях официального (?) насилия и терроризма, о массовых депортациях и о системе нацистских концлагерей, в их бумагах до 45-го года… не было убедительных свидетельств, что они “ухватили” все перечисленные элементы как систематическую практику геноцида”. Ни Феликс Гилберт, ни Билл Лангер даже не вспоминали о Холокосте в своих мемуарах. “Если оглянуться назад, — пишет Стюарт Хьюс в своих воспоминаниях, — меня сегодня очень удивляет как мало внимания я обращал на “финальное решение”.
* * *
Да, никакого сомнения, что американское и британское правительства имели предварительные сообщения (намеки) о “финальном решении” уже в августе 42 года. В ноябре, после подтверждения страшных сообщений заместителем Госсекретаря Самнером Уоллесом, раввин Стивен Вайс выступил в Нью Йорке на большой пресс-конференции. “Вайс сказал, что Гитлер приказал убить 4 миллиона евреев в 1942 году”> — на следующий день такой был заголовок на первой странице New York Herald Tribune. 17 декабря Рузвельт и Черчилль издали совместное коммюнике, осуждая “дьявольскую политику хладнокровного убийства”. Эдвард Морроу в радиорепортаже из Лондона назвал термин “концлагеря” устаревшим … Сегодня о них нужно говорить как об лагерях уничтожения”. Многие американские газеты публиковали статьи о массовых убийствах.
Почему же тогда аналисты R&A не развили эту тенденцию? Очевидно, что некоторые из них были “уведены в сторону” Францем Нейманом и тем, что он называл “теорией копья” антисемитизма. По его мнению, война Гитлера против евреев была не целью сама по себе, а инструментом для разжигания массовой поддержки для достижения высшей цели — “уничтожения свободных институтов, верований и групп”. Его (Неймана) “личное убеждение” было в том, что “немецкому народу антисемитизм присущ в меньшей степени, чем всем другим”. Марксисты — Бертольд Брехт еще один наглядный пример — полагали, что антисемитизм является не всепоглощающей паранойей нацистов, а циничной тактикой, используемой для отвлечения масс от классовой борьбы.
Близорукость была всеобщей. Но и немарксисты были в равной степени забывчивы. В отделе военной информации (OWI) Голоса Америки работало много европейских евреев, транслирующих Голос на все европейские языки. Тем не мене, официальный историк Голоса Америки Холли Кован Шульман, чей отец (мой хороший товарищ) Луи Кован руководил Голосом в последний год войны, исследовала все документы Голоса времен войны и не нашла даже упоминания о Холокосте и совсем немного о трагедии европейского еврейства. Она была потрясена “скучной тишиной”, с которой "Голос" информировал своих слушателей об угрозе, насилии и окончательном уничтожении европейских евреев”.
Через 40 лет она спросила французского журналиста-еврея Майка Горди (зятя Шагала), руководителя французского отдела в "Голосе Америки" во время войны, как они могли игнорировать Холокост? Горди сказал, что если бы были директивы OWI по этому поводу, то он бы подал в отставку. “Мое единственное объяснение — я в то время не знал о массовом уничтожение евреев”.
Когда Ян Карски добрался из Польши до Вашингтона, он привез информацию об изменении политики нацистов в отношении евреев. Но Феликс Франкфуртер не поверил ему. “Я не говорю, что вы лжете, — сказал он, — я просто не могу поверить вам”.
“Мы знали в общем виде, что евреев убивают в Европе, — сказал Уильям Кэзи (в будущем — глава ЦРУ), глава SI/OSS в Европе, — но мало кто, если вообще были такие, осознавал масштаб этого… Самый страшный опыт войны для большинства из нас был во время первого посещения концлагеря”. “Хотя коммюнике Рузвельта-Черчилля от 17 декабря 42 года было на первых страницах газет, — писал Телфорд Тэйлор, американский разведчик, назначенный одним из главных американских прокуроров на Нюрнбергском процессе, — оно (коммюнике) оказало удивительно малое — позорно малое — влияние на общественное мнение. Я сам практически ничего не знал о Холокосте пока не столкнулся с документами и свидетельскими показаниями в Нюрнберге”. Известный радиокомментатор Уильям Ширер, который вел передачи из Берлина в 30-е, опубликовал в 1941 бестселлер “Берлинские дневники”. После войны, когда его спросили о реакции на сообщения о том, что весь еврейский народ подвергался систематическому уничтожению, он ответил: “Я не мог в это поверить… Я не верил в это, правда не верил, до суда в Нюрнберге”.
Даниэл Лернер, из русских евреев-эмигрантов, был главой (разведывательного) отделения в отделе психологической войны (внутри OSS). В своей книге 1949 года “Sykewar: Psychological warfare against Germany, D-day to V-day” он не заметил Холокост. “Весь ужас Освенцима и Бухенвальда, — писал Джордж Белл, директор американского бюро выбора стратегических целей бомбардировочной авиации, позже заместитель Госсекретаря, — был глубоко осознан только после открытия документов в Нюрнберге. Только после этого я полностью и болезненно для себя открыл правду о страшных преступлениях против евреев и славян”.
“Даже мы, беженцы из Германии, — писал Макс Френкель в Нью-Йорк Таймс, — были подвержены неверию сообщениям о геноциде. Убивали ли немцы евреев? Конечно, все это знали… Но газовые камеры, печи? Невероятно. Нельзя себе представить”. Даже “Карманный справочник по Германии”, изданный Министерством Обороны (в нашем названии) как инструкция для армии, оккупировавшей Германию, вообще не упоминал лагеря уничтожения.
Британцы были в таком же положении. Брайен Уркухарт, разведчик и в дальнейшем известнейший человек в Англии, один из тех, кто вошел с его группой в Германию раньше других, вспоминал: “Фактическое уничтожение миллионов человек просто было невозможно представить. Мы были абсолютно не готовы к тому, что увидели, оказавшись в Бельзене”.
“На это ушло некоторое время,— писал мой кембриджский друг и английский разведчик Ноэл Аннан, — чтобы осознать размер преступления Германии против евреев. Из разведдонесений мы знали о печах (в лагерях), но не о их количестве, пропускной способности, бюрократической организации, самой тщательности процесса, с которой евреев вылавливали и уничтожали”. Никто к концу войны, как я вспоминаю, не представлял, что число уничтоженных евреев составляет миллионы. Исайя Берлин, сионист и близкий друг еврейских лидеров Хаима Вейцмана и Нахума Гольдмана, который во время войны составлял политические отчеты для Британского посольства в Вашингтоне, говорил мне после войны, что он не знал о Холокосте до 45 года.
Один из лучших французских политических философов Франции, еврей Раймонд Арон, работавший на де Голля в Лондоне, думал, что убийство целой категории человечества совершенно непостижимо (для сознания). По его словам, он не знал о Холокосте до освобождения лагерей в 45 году. Даже Давид Бен-Гурион читал сообщения о “финальном решении” с недоверием и занимался не спасением европейских евреев, а послевоенными планами в Палестине. “Что касается общих приоритетов сионистов, — писал Питер Новик, — было совершенно ясно, что работа по созданию еврейского государства была важнее спасения европейского еврейства”.
Как можно связать и объяснить два противоречивых впечатления?
Одно, что с конца 1942 года все более-менее знали или слышали о “финальном решении”. Второе, что многие люди, информированные лучше других и занимающие в эшелонах власти места, с ответственностью за судьбы других людей, те, кто слушал Эда Морроу и раввина Вайса, кто читал коммюнике Рузвельта-Черчилля, тем не менее не сознавали реальность и актуальность “финального решения”. Как может и первое и второе быть одновременно правдой?
В “Грамматике Согласия” кардинал Ньюман, делает различие между национальным и действительным (реальным) согласием. Национальное согласие есть согласие с абстракцией; действительное — есть согласие с конкретностью (assent to things). Национальное согласие не предполагает действие; действительное — предполагает. Это различие, я полагаю, относится к восприятию Холокоста. “Читать об этом в газетах, — говорит Холли Кован Шульман, — и загрузить это знание в свое существо — две разные вещи”. Абстрактное знание недостаточно.
Мы знаем сейчас, что Холокост был безумно реален, но критики сегодня бичуют тех, кто не смог увидеть эту безумную реальность в свое время. Но знание того, как это все происходило и чем закончилось, дает нам сегодня несправедливое преимущество. В то время, столкнувшись с неровным потокам неопределенных и спекулятивных сообщений, многие американцы, включая беженцев (евреев), были искренне обескуражены и неохотно принимали наиболее пессимистическое предположение, находили убедительные причины для непринятия решения и отрицания.
Люди помнили лживые истории о зверствах во время Великой войны, прошедшей только меньше тридцати лет назад. Например, о том, что немцы отрезали руки бельгийским детям, массово насиловали и убивали мирное население — все это исходило от такого авторитета, как лорд Брайс. Позднее все подобные истории оказались исходящими от союзных пропагандистских источников. Помня об этом, редакторы газет редко публиковали истории о зверствах нацистов на первых страницах газет. Для большинства американцев, читавших газеты того времени, “финальное решение” представлялось национальным, а не реальным согласием.
“Возможно мы были так зациклены на общей угрюмой угрозе войны, — пишет Джордж Белл,— что не сфокусировали наше внимание на этом невыразимом словами ужасе. Или, возможно, сама идея массового уничтожения (народа) была настолько чужда традиционному представлению (о войне) большинства американцев, что мы инстинктивно отказывались принимать ее существование”.
В 90-е многие американцы осудили своих родителей и дедушек за молчание и отсутствие какого-либо активного действия в 40-е, когда стали известны “неудобные” сообщения об убийстве нацистами евреев в Европе. Им не мешало бы задуматься, почему они не призывали к введению американских войск, когда телевизионные камеры не оставили вообще никакого сомнения в массовом убийстве невинных в Боснии, Косово, Руанде, Конго, Либерии, Сьерра Леоне и Восточном Тиморе.
Филипп Гуревич, автор душераздирающей книги о событиях в Руанде “Мы сообщаем, что завтра вы будете убиты вместе со всей семьей”, вспоминает как он однажды стоял перед Холокост-музеем в Вашингтоне и читал Вашингтон Пост. На первой странице была огромная фотография трупов — мертвых тутси, плывущих по реке, жертв геноцида в Руанде. “А вокруг меня на работу шли люди со значками “Помним” и “Никогда больше”. Праведность — легкая штука. И дешевая — ретроспективно.
Любители обвинять — в 90-е, несмотря на их собственную апатию перед холокостами наших дней, стали громкими критиками Франклина Рузвельта и обвиняют его в предательстве евреев.
В действительности, ФДР был, возможно, самым проеврейским Президентом среди всех американских президентов (до него). Никто до него не имел так много евреев в своем внутреннем круге и среди самых высокопоставленных чиновников в Администрации. Его враги не зря называли New Deal — Jew Deal. И ФДР слишком хорошо знал уровень антисемитизма в Америке во время Великой депрессии. Шведский экономист Гуннар Мирдал, которого попросили в конце 30-х независимо исследовать “негритянский вопрос” в США, писал в своей выдающейся книге “Американская Дилемма”, что антисемитизм в Америке “был, возможно, сильнее, чем в Германии перед приходом Гитлера”.
Рузвельт прекрасно это понимал, как понимал и то, что определение войны, как борьбы за спасение евреев, будет фатальным ударом в объединении народа на борьбу с Гитлером. Он знал, что только общие слова о жизненном интересе нации могут остановить Гитлера. Фактически, антисемитизм вырос во время войны. [Дальше приводятся данные опросов 45 года, я их опускаю — И. Ю.] Несмотря на это, ФДР не раз протестовал против убийства евреев. В его президентство, как пишет Герхард Вейнберг, известный исследователь Второй мировой: “США приняли в два раза больше еврейских беженцев, чем все остальные страны вместе взятые: 200 тысяч из 300 тысяч”. Приоритетом Рузвельта было выиграть войну в Европе, и, без сомнений, он был уверен, что этим он спасет евреев и всех остальных.
Профессор Вейнберг, вспоминая дневное количество убиваемых в лагерях уничтожения, замечает: “Как много евреев выжило бы, если бы война закончилась на день, неделю, месяц раньше? И сколько бы еще погибло, если бы она закончилась на день или неделю позже?” Общее количество было бы куда больше, чем количество спасенных евреев в различных спецоперациях 44-45 годов. Может быть, после этого всего идея закончить войну как можно быстрее была не самой глупой?

* * *
На этом заканчивается глава в книге Артура Шлезингера младшего.
В завершение — история из жизни. Лет 20 тому назад я стоял у памятника жертвам Холокоста в Сан-Франциско и кому-то из моих туристов переводил надпись. Ту, где среди прочего было:
“Мы не забудем апатию и безразличие правительств и народов западных стран…”
Совершенно неожиданно ко мне обратился пожилой человек, американец, который стоял рядом.
— Вы в самом деле считаете, что это была апатия и безразличие?.. Мы ничего не знали! Я воевал в Европе в 44-м и 45-м. Я ничего не знал до последних дней войны. Нам никто об этом не говорил.

Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 42 comments