dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Categories:

Позорная война. Часть Вторая

Все было достаточно просто и понятно на уровне французской “улицы”. Лучше всех это сформулировал юный американец Жюльен Грин во время учебы в одном из французских лицеев:

“Я понял, что следовало ненавидеть евреев так же, как немцев, иначе ты не станешь французом. А я хотел им стать”.

Антисемитизм из обывательского превратился практически в государственный, особенно в средствах информации, во время и после премьерства Блюма. Осенью 37 года респектабельная и пользующаяся относительным доверием газета Nouvelles economiques et financieres (аналог американской Wall Street Journal) не называла Блюма иначе как “еврей Блюм”, “наш бывший премьер-министр, настоящая фамилия которого Карфункельштейн”.



[17] В 1938 году правительство Даладье запретило коммунистическую партию. В октябре 39 года 35 коммунистов членов Парламента были арестованы. Через 4 месяца, в марте 40 года 27 из них предстали перед судом и в основном осуждены к тюремным срокам максимум до 5 лет. Дополнительно было арестовано 3400 активистов компартии, а примерно 3000 коммунистов-иностранцев высланы из страны.[18]

Франсуа Мориак, нобелевский лауреат, писал в конце 1960-х, подтверждая слова генерал Спирса:

“Сегодняшнее поколение не сумеет постичь, что воплощали Советская Россия этих лет и мадридский “Народный фронт” для французской буржуазии”.

Понятно, что все вышеперечисленное в целом вызвало во французском обществе разочарование и даже цинизм в отношении своего политического класса и политического курса (если допустить его наличие) и социальную разобщенность. “Это было время гниения, очень глубокого гниения, — сказал генерал Beaufre[19], — причины которого лежат в чрезмерных усилиях Первой мировой. Я думаю, что мы страдали всеми болезнями — как и другие победители — из-за убеждений и слепой веры, что мы были правы и очень умны…. Но со временем патриотизм потерял свою волшебную силу”.

А что же по поводу успехов французской дипломатии? К сожалению, дипломатические “достижения” этого периода не способствовали сплочению страны.

-5-

После Первой мировой победившие Союзники, минус пошедшая своим путем Россия, стали говорить о “коллективной безопасности”. Но практически сразу стало ясно, что этот вопрос уже было нельзя решить или начать решать в узком кругу 5-6 крупных государств или империй. Мир стал другим и Версальский договор, создал не только унизительные условия и невыполнимые обязательства для Германии, но образовал десяток новых государств, которые со своими нерешенными территориальными проблемами и непонятными союзными обязательствами и предпочтениями только усилили послевоенный хаос[20]. Еще совсем недавно, в начале века общим представлением было что в ближайшем будущем экономически и политически растущие быстрее других Германия, Россия и США будут доминировать на мировой арене при дружеской поддержке Британии и Франции. Но уже к 1920 году совершенно неожиданно выяснилось, что никого из них не осталось среди активных игроков — Россия и США ушли в самоизоляцию, а Германия была разгромлена в результате войны. Особенно неожиданным и тяжелым по последствиям был уход Соединенных Штатов — европейского “судьи последней инстанции” и одновременно главного европейского банкира. США, к тому времени главная экономическая и моральная сила в мире, даже отказались войти в Лигу Наций. Оставшиеся Британия и Франция были настолько в тяжелом экономическом, финансовом, демографическом, но, больше всего, психологическом состоянии недоверия друг к другу, что ноша удержать Европу в стабильном и не угарно националистическом состоянии, им была просто не под силу.

После некоторого улучшения общего европейского экономического состояния и некоторой корректировки взаимных претензий договорами, особенно планом Дэвиса и в Локарно (1924 и 1925 годы) на первый план в Европе стал вопрос безопасности Франции, пока еще больше вопрос теоретический. Положительная инерция в дипломатии соблюдалась еще некоторое время и в 1928 году даже был подписан Парижский Пакт о мирном решении возникающих международных конфликтов. А потом все стало рассыпаться. Вначале по воле не самых удачливых и умных политиков (прежде всего — в США) случилась Великая Депрессия[21]. Только-только начавшая “вставать с колен” экономика большинства стран, не выдержала первой[22]. Дипломатия пошла следом.

Главной дипломатической европейской проблемой начала 30-х стало противоречие между желанием одних стран вытянуть из кризиса и усилить Германию, а с другой стороны обеспечить ту самую “коллективную безопасность”, прежде всего — Франции, теперь уже на практике. Начались бесконечные разговоры.

Лидером в этих разговорах была более социально, политически и экономически стабильная Англия, за которой стояла мощь империи и огромный флот. Франция была на вторых ролях вместе с десятком более мелких европейских стран. Идея Англии была в том, чтобы в качестве реального использовать механизм Лиги Наций, и вместе с ней, пользуясь своим военным и политическим авторитетом, бороться за права и безопасность малых народов и государств. При этом, как всегда, во главу угла она ставила свои имперские интересы[23]. Для этого Англия предпочитала держать Францию в своей, как бы союзной сфере влияния, но не давать ей слишком много самостоятельности. Для Франции же главным всегда был “германский вопрос”. Даже разбитая Германия имела гораздо большее население и выпускала к 1930 году в три раза больше стали, не считая на порядок лучшую химическую промышленность, прекрасные университеты и общее развитие науки.

Стремительные изменения в Европе начала 30-х, политическая ситуация и динамика экономического развития в Германии привели к тому, что “разговоры” приобрели конкретность и под “коллективной безопасностью” все не немецкоговорящие страны прежде всего понимали защиту от растущей угрозы со стороны Германии. Казалось, что Британия и Франция должны перестать собачиться и быть едины перед германской угрозой и проводить единую политику. В реальности Британия вместе с США именно тогда стали проводить почти открытую антифранцузскую политику (США одновременно с этим проводили и анти-английскую). Причин было несколько, в том числе финансовые, связанные с германскими репарациями и неоплаченными долгами Америке и Британии, но, наверно, главным был постоянные и сильные антигерманские настроения и действия Франции. Что из Лондона и Вашингтона выглядело как ненужная и только раздражающая Германию политика: для США — мешающая стабилизировать финансы Европы и получать выгоду от растущей торговли и инвестиций в Германию




[24]; для Англии — вполне искренняя вера в несправедливость Версаля, давняя нелюбовь к Франции и вера в не агрессивные устремления Германии; для обеих стран — надежда на “германский” барьер распространению коммунизма и влияния СССР.

После ухода с политической арены Пуанкаре в 1929 году, последнего премьер-министра реально что-то сделавшего для военной защиты Франции, англичане и американцы требовали разоружения Франции.

“Ничто, вероятно, так не спровоцирует Гитлера на будущую войну, как хорошо вооруженная французская армия перед лицом невооруженной Германии”,

— это из выступления английского министра иностранных дел сэра Джона Саймона перед английским Парламентом 13 мая 32 года. В тот день, когда Гитлер представил в Рейхстаге свой бюджет на 1933 год с резким ростом расходов на создание армии и ее перевооружение, заместитель английского министра иностранных дел Энтони Иден объявил, что политическим требованием Англии к Франции является уменьшение численности французской армии с 694 до 400 тысяч[25]. Он же резко оборвал Черчилля, вызвав шумное одобрение Парламента, когда Черчилль возразил. По словам Идена, “мы должны дать Европе время на умиротворение”


[26].

Франция в свою очередь, не отвергая английскую идею опоры на Лигу Наций и поддерживая ее на словах, пыталась решить свои проблемы безопасности самостоятельно, а в области коллективной безопасности стала опекуном Малой Антанты: Чехословакии, Югославии и Румынии. С каждой из этих стран было заключено соглашение, позволяющее в случае нападения Германии открыть “второй фронт” на юге континента. Еще одним из решений было уже упомянутое нами строительство Линии Мажино[27], другим — Франко-Советское соглашение от мая 1935 года. Вообще говоря, в продолжение темы о подозрительности и взаимном недоверии европейских стран, надо сказать, что количество двусторонних и многосторонних договоров и пактов, в том числе — секретных, в 20-30 годы просто зашкаливает — Википедия насчитывает их около 20. Среди них были такие для нас сегодня странные как Советско-Итальянский Договор 33 года о дружбе, ненападении и нейтралитете между СССР и Италией, Пакт Пилсудского-Гитлера в 34 году и Советско-Чехословацкий договор о взаимопомощи 35 года. Что же касается Франции, то она заключила Договор о ненападении и взаимной помощи с СССР имея в виду растущую опасность со стороны Германии[28].

Как и многие другие, этот договор был беззубым, вскоре потерял какое-то даже минимальное значение и по факту послужил только официальной причиной для Германии реоккупировать Рейнскую область.

В результате многочисленных противоречивых договоров и секретных соглашений в Европе к середине 30-х наступила полная дипломатическая неразбериха, внутри которой только три большие страны — Германия, СССР и Италия — реально занимались делом, создавая армии и наращивая военно-промышленный потенциал[29]. Остальные, не доверяя друг другу, только клялись в безусловной военной поддержке “в случае чего”. Но когда территориальная целостность Маньчжурии, Чехословакии и Эфиопии (Абиссинии) была нарушена (или в случае Чехословакии собиралась быть нарушенной) агрессией этих трех европейских стран, то ни Британия, ни Франция не выступили в их защиту. Их собственные интересы оказались важнее, вернее — показались им важнее.

После того, как Франция, обиженная на Англию после подписания последней Англо-Германского Морского пакта, не поддержала ее в Абиссинском кризисе, Англия по своим соображениям не поддержала Францию во время ремилитаризации Германией Рейнской области в 36 году, что было очередным и самым опасным нарушением Версальского договора.

Стоит отдельно заметить, что если бы в 36 году Англия и Франция выступили совместно против еще очень слабо вооруженной и политически неокрепшей Германии, то, пожалуй, Вторая мировая не случилась бы[30].

Но последний реальный шаг не допустить войну был упущен. В течение нескольких последующих лет Германия стремительно усиливалась. В марте 38 года произошел Аншлюс Австрии и вскоре начались провокации против Чехословакии. Воевать против Германии ко времени мюнхенских переговоров[31] и весьма возможного силового захвата Чехословакии было уже гораздо труднее[32]. Предательство западноевропейскими странами своих союзников не только дало Гитлеру решающую дипломатическую победу, не только подняло его статус национального героя на недосягаемую высоту (еще бы, все поразительное усиление Германии и увеличение размеров Рейха примерно на треть произошли без единого выстрела!), не только решающе усилило военно-промышленные возможности страны и армии, но и окончательно развалило любую международную антигитлеровскую кооперацию в Европе. Страны Малой Антанты разорвали дружеские отношения с Францией и “южная” коалиция перестала существовать. То же самое произошло со странами дунайского бассейна. В новых условиях все больше малых стран стали искать дружбу и защиту у Германии, что, кроме всего, привело не только к существенному росту торговли с Германией, но и к бурному росту фашистских партий в этих странах. Тем временем, даже объявив “странную” войну Германии после ее нападения на Польшу, Англия и Франция очень много, убедительно и “искренне” говорили о помощи, но практически ничем не помогли ни Польше ни Финляндии, истекающей кровью после нападения на нее еще одного агрессора и союзника Германии[33].

Расширение территории Германии к началу войны с Францией

Попутно надо отметить странные в 30-е годы попытки Франции подружиться с фашистской Италией, эти усилия продолжались вплоть до разгрома Франции. К самым удивительным дипломатическим соглашениям 30-х надо, наверно, отнести создание так называемого Stresa Front, соглашения 35 года правительств Англии, Франции и Италии. Соглашение декларировало своей совместной целью отстаивание независимости Австрии и противостояние любым дальнейшим попыткам нарушения Версальского договора со стороны Германии! Поразительное соглашение, которое иногда считают первой попыткой “умиротворения”, на этот раз — Муссолини. Оно является поразительным уже потому, что в том же 35 году Англия заключила вполне предательски й по отношению к подписантам морской пакт с Германией, а Италия, в свою очередь, напала на Абиссинию. Впрочем, в оправдание Италии, Муссолини всегда утверждал, что он “согласовал” агрессию против Абиссинии с Англией и Францией именно в Стрезе во время переговоров.

Франция изо всех сил старалась не обидеть Муссолини и после, и во всех политических конфликтах 30-х пыталась заручиться его поддержкой[34]. Практически всегда — без какого-либо успеха. Эта странность не имела под собой никакого смысла, кроме как идеологического предпочтения высшего политического руководства Франции. Миссией сменяющихся правительств было недопущение объединения страны на основе антифашистского движения. Правительство Народного фронта продержалось только один год, после чего рабочее движение и профсоюзы, которые призывали к совместной антифашистской борьбе, были разгромлены реформами Даладье в ноябре 38 года. Если вспомнить предательство республиканской Испании в 36 году, то неприятный вывод напрашивается сам: Франция однозначно предпочла фашизм. Во всяком случае, в его не немецком варианте.

В общем, 1920-30 годы отмечены удивительными успехами франко-английской дипломатии! В ее защиту надо сказать следующее. Уже во время переговоров в Версале в 1918 году стало ясно, что привычная салонная дипломатия в “узком кругу” давно друг друга знающих и понимающих людей навсегда ушла в прошлое. Демократические государства не могли отныне вести свои дипломатические игры без опоры на общественное мнение, а это в огромной степени означало — на средства массовой информации. Но пресса никогда не была только источником информации и нейтральным игроком на поле создания общественного мнения. Она в огромной, может быть, в решающей степени во Франции 1930-х была проводником идеологических и внутренних национальных — партийных — движений. Подобное, возможно, не в такой степени, было и в других демократических европейских странах. Знаменитый американский историк Пол Кеннеди пишет, что в то время “политическая и дипломатическая борьба за мир (выделение шрифтом — мое) была перегружена и перенапряжена идеологическими и партийно-политическими элементами в степени до того неизвестной в мире”. Что касается Франции, то многие авторы утверждают, что значительная часть прессы была на содержании у Гитлера или у Сталина[35].

Но вернемся во Францию.

-6-

Франция — очень большая европейская страна, и естественно, в довоенное время она была разделена по многим параметрам: например, сравнительно промышленный север и аграрный юг, традиционный консервативный католицизм населения провинции и агрессивный секуляризм новой городской интеллигенции, политическая приверженность сильной монархической власти значительной части населения и бескомпромиссный республиканизм другой — и как следствие, два совершенно различных типа национализма, бешено враждующих между собой, центр интеллектуальной жизни Европы (во всяком случае, французы в этом уверены) и самое забитое в Европе крестьянство. И самое большое разделение было (и во многом осталось) — это разделение Парижа и остальной страны. Понятно, что как столица страны, город был центром политической, административной и культурной жизни, местом пульсирующей “живой” энергии, сосредоточением знаменитых университетов и научных центров и прочее, прочее. Но в отличие от большинства других западноевропейских стран, Париж был единственным в стране городом в полном смысле этого слова. Как магнит он притягивал к себе все живые соки из провинции. В этом он был похож на Москву, но в России хотя бы был еще и Петербург-Ленинград. И если чеховское “в Москву…” было символом и бедой России, то французское “в Париж…” было еще более очевидным, важным и таким же трагическим символом. Политическая и административная жизнь Франции столетиями была традиционно устроена таким образом, что вся инициатива, все указания, все регулирования, все национальные экономические и финансовые решения шли строго по вертикали “Париж-провинция” и в одном направлении — сверху вниз. Это, кроме всего, привело к максимальному огосударствлению всей политической, экономической и социальной жизни страны и, как следствие, к потере какой-либо инициативы на местах, к застою во всех сферах жизни, включая военную.

Поэтому, например, не удивительно, что не только высшее командование, не только командующие армиями, но и рядовые командиры дивизий 10 мая 40 года оказались в Париже или в ближних пригородах, где по многим воспоминаниям “шла настоящая война за захват немногих свободных шато под военные штабы”. В условиях отвратительно налаженной связи, общей паники и неразберихи, оставшиеся при войсках офицеры были брошены на произвол судьбы, на собственную инициативу, к которой они были совершенно не подготовлены.

Что сыграло свою роль в стране, где, повторю, “национальной идеей” было любой ценой избежать новой войны.

В середине-второй половине 1930-х в каждой французской семье были люди, воевавшие в Первую мировую или была память о погибших в ней. Война, ее огромные потери и последовавшая экономическая катастрофа не были “книжной наукой”, но буквальной памятью каждого человека, и надо честно признать — недоброй памятью. Пресса, литература и культурные институты страны центральной темой послевоенного времени сделали смерть, разрушение, ужасы войны и трагедию “потерянного поколения”. Подвиги, самопожертвование, военное братство и патриотизм, честное выполнение долга на войне по мнению французских интеллектуалов не имели никакого смысла, война — это бессмысленная трата ресурсов и человеческих жизней. Любая война. Серьезные усилия были предприняты в разных направлениях, чтобы вытравить в новом поколении упоминание о причинах, виновных и самом ходе войны. Профсоюз французских учителей запретил патриотические ссылки на победы Франции в войне, они были признаны “воинственными” и опасными для “организаций, борющихся за мир”. Книги, в которых говорилось о битвах на Марне, Вердене и других известных эпизодах войны, с любой точки зрения, кроме как “обоюдной трагедии”, были запрещены в учебном процессе.

В пропаганде антипатриотизма и пораженчества впереди, как ей и положено, была французская интеллигенция.

Роже дю Гар, будущий нобелиант по литературе (1937 год):

“Все, что угодно, только не война! Все… даже фашизм в Испании… Даже фашизм во Франции: ничего, даже испытания, даже рабство не могут сравниться с войной. Все, что угодно, даже Гитлер лучше войны” (написано в 1936 году).

Луи-Фердинанд Селин, великий французский писатель, даже в русскоязычной Википедии справедливо заклеймен как “антисемит, расист и человеконенавистник”, но в 30-е именно он был одним из самых, если не самым известным и популярным писателем Франции. И в этом своем статусе именно он выражал национальную идею словами:

“… Все, что осталось, все, что уцелело от французского населения, должно быть для каждого истинного французского патриота бесконечно драгоценным, неприкосновенным, священным. Только результат имеет значение. К черту все остальное! Государственные интересы! Самые тайные, самые коварные, наименее достойные, наименее лестные, но которые избавят нас от новой войны. Ничто не имеет цены, когда необходимо продолжать жить, продержаться. Избежать войны любой ценой. Война для нас, таких как мы есть, это конец музыки, это окончательная гильотина в еврейском хранилище для трупов.

Такое же упорство в противостоянии войне, какое используют евреи, чтобы ввергнуть нас туда”.

Кроме прессы, литературы и прочих культурных институтов — глашатаев истины и создателей общественного мнения, сыграли свою роль клятвенные заверения политиков и дипломатов, что Лига Наций и здравый смысл просто наций не допустит повторения ужасов недавней войны. Все, что для этого нужно — это сокращение армий и прекращение безумной траты денег на вооружение. Именно это было основной темой разговоров и обещаний в Лиге Наций в Женеве, где дипломатический вес Франции был самым большим в Европе. При отсутствии какой-либо практической возможности применить силу — у Лиги не было силовой структуры, или хотя бы теоретической возможности создать вооруженную группировку для противодействия агрессии — все, что оставалось — это разговоры о мире и сокращении вооружений. Практически все международные договора после Версаля согласовывали именно сокращение армий и вооружений. Вашингтонская морская конференция (1921-22), План Дэвиса (1924), Договор Локарно (1925), Парижский пакт (1928), Лондонская морская конференция (1930) — все они “исправляли” ошибки и недоговоренности Версаля и ограничивали морские и сухопутные численности вооруженных сил стран Европы и Азии. Все они поддерживали клятвы лидеров государств решать мировые проблемы только мирным путем, только на дружественной договорной основе. Лидеры демократических стран и СМО стали представлять недавнее военное решение “германской проблемы” в Великой войне как противоречивый результат без победителей и проигравших.

Очень многие поверили в это как в новую догму[36].

Поэтому еще одной важной причиной политического и военного бездействия было и то, что существовавшие в то время правительства Франции не могли игнорировать ими же сформулированное мнение избирателей. Создалась идеальная ситуация для политической верхушки страны — она опиралась на реальное общественное мнение, которое она же умело создавала и усиливала. А мнение избирателей, как показывают буквально все историки, было однозначным — все, что угодно, только не война. Создался удивительный как бы органический симбиоз единомнения — идеальное условие для любого демократического правительства не желающего или не умеющего просчитать ситуацию на шаг вперед.

И после двух десятилетий бесплодной, противоречивой и обычно отвратительной политической борьбы — иногда на грани гражданской войны, без внятного объяснения необходимости противостояния нацизму и фашизму, без реальной национальной программы возрождения нации и ее вооруженных сил, без всякого упоминания о патриотизме и долге подавляющее большинство населения сделало свой выбор[37].

-7-

Совершенно естественно, что общая тенденция пессимизма и пораженчества распространилась и на армию. Франция 1930-х — самая крестьянская и самая традиционная страна Европы, жизнь в которой для “низшего” класса мало отличалась от жизни, скажем 1830-х. Солдатами и младшими офицерами в армии были в основном бывшие бедные провинциальные крестьяне или такие же бедные горожане в первом поколении. Призыв к разоружению, к перераспределению ресурсов в пользу социальных реформ, к отказу от войны, как форме нового патриотизма, упал на подготовленную почву и в армии. Увиденное удивляло очевидцев-иностранцев. В ноябре 39 года недавно прибывшие во Францию командующие Британским Экспедиционным Корпусом лорд Горт и Алан Брук наблюдали парад французской 9-й армии. Увиденное поразило. Алан Брук:

“Редко я видел что-либо более неопрятное… солдаты не бриты, лошади грязные и неухоженные, полное отсутствие уважения к самим себе и гордости за свою воинскую часть. Что поразило меня больше всего — это выражение лиц этих солдат, недовольных и не знающих субординации. Я не мог отбросить мысль, что Франция не похожа на единую и стойкую страну, которая сможет взять на себя подобающую ей часть борьбы в надвигающейся войне”.

Лорд Горт, написал, что даже на фоне плохо экипированных и не опытных британских солдат французские выглядят ужасно — “у них даже нет вилок, ложек и кружек”.



Во французской армии было несколько тысяч польских солдат, сумевших ускользнуть и от нацистов и от коммунистов в сентябре 39 года. Вначале они были распределены во французские части. Один из них, летчик Франтишек Корницки, писал в своем дневнике:

“Французские коммунисты и французские фашисты одинаково ненавидели нас. В Лионе было полно коммунистов. Иногда сослуживцы дружески приветствовали нас, в другой — осыпали проклятиями”.

Примерно в таком состоянии, развращенная 8 месячным бездельем, отсутствием профессионализма, с каждым 5-6 офицером в отпуске, с командирами дивизий за 60-100 километров от своих частей, с неработающей радиосвязью, с танками, разбросанными по всей линии фронта, с существенно ослабленным центральным участком фронта в Арденнах, с Британским корпусом (всего 9 дивизий), которому не разрешалось принимать никаких самостоятельных решений, с больным сифилисом главнокомандующим, известным отсутствием концентрации и в то же время подверженному странным вспышкам эйфории, со странным и непредсказуемым союзником Бельгией, с не желающими воевать солдатами, офицерами и генералами, с купленной коммунистами и фашистами прессой — французская армия начала войну.

Выдвижение огромной массы немецких войск к бельгийской границе началось вечером 9 мая… но несмотря на страшный шум в приграничной зоне никто в бельгийской армии не обратил на это особого внимания. Французские наблюдатели, тем не менее сообщили примерно в 1:30 в Генштаб о вероятном начале войны.

Бельгийскую границу немцы перешли в 4:35 утра 10 мая, но главнокомандующего Гамелина разбудили только в 6:30, через 5 часов после предупреждения.

Продвижение 134 тысячной центральной германской армейской группировки группы прорыва, главных механизированных сил армии, включая 1222 танка в первом эшелоне, через узкие горные дороги Люксембурга и Арденн, по срочно пробитым рокадным дорогам, переправы через понтонные мосты и захваченный мост через Маас, даже сегодня не выглядит легким делом. Любой пилот разведывательного самолета французской армии мог увидеть, что первые пять дней все подходы к французской границе для центральной группы немцев выглядели сплошной транспортной пробкой, из которой не было бокового выхода. Сами немцы после говорили, что они создали величайшую транспортную пробку в истории. Удивительно, поразительно, необъяснимо, но Гамелин и Генштаб не послали в эту зону имеющуюся в их распоряжении авиацию, несмотря, как после стало известно, на рапорт и просьбу об авиационной поддержке французских командиров в этой зоне. В течение всей войны Генштаб вообще очень плохо представлял расположение и направление движения немцев. Даже на бельгийском участке, где были лучшие французские части и где, казалось, были детально разработаны все варианты будущей войны, и где им противостояли не самые лучшие немецкие дивизии с совсем небольшой поддержкой танками, с самых первых дней все пошло кувырком.

Выдвинувшиеся французские дивизии должны были стать частью общего сражающегося фронта вместе с голландскими и бельгийскими… но французы просто не нашли голландцев — они к тому времени уже отступили далеко на северо-восток. А бельгийские просто бежали от немцев так быстро, что их было невозможно остановить.

Уже через первые 10 дней войны ситуация для Франции превратилась в критическую. Германская Арденнская группировка вырвалась на оперативный простор (и прекрасные французские дороги) и почти не встречала сопротивления. Абсолютно неожиданно для французского командования она не пошла в центр страны в сторону Парижа, но резко свернула на север, к атлантическому побережью. Уже к 22 мая стало ясно, что немцы окружают всю северную группу франко-британско-бельгийских войск, а через несколько дней ее судьба была решена. По существу война была выиграна в первые 15 дней и в основном стремительным и безостановочным в движении танковым клином генерала Манштейна. 25 мая главнокомандующий армии Максим Вейган на заседании правительства предложил вступить в немедленные переговоры о перемирии. 8 июня немецкие части начали переправу через Сену, 10 июня правительство бежало в Орлеан, а Париж был объявлен открытым городом.



14 июня немцы вошли в Париж, французское правительство бежало еще дальше — в Бордо. 17 июня военные действия практически закончились. 22 июня Франция капитулировала, заключив в пригороде Парижа Второе Компьенское перемирие[38].

Направление ударов германской армии в мае-июне 1940 года

Неготовность к современной войне и ошибки французского генералитета с тех пор многократно обсуждены и не являются темой статьи. Просто перечислим некоторые из их очень схематично:

Отсутствие национального органа (комитета) связывающего военное и политическое руководство и принимающего решение (до войны) о приоритетах развития различных структур армии, а после начала войны — координирующего стратегические интересы страны и военные действия по обороне.

Отсутствие в высшем руководстве армии офицеров моложе 60 лет (большинство было ближе к 70-ти), знакомых со стратегией современной механизированной войны нападающего типа[39].

Структура армии была полным повторением армии Великой войны с танками распределенными поровну во всех дивизиях и удивительным непониманием роли механизированных танковых ударных сил.

Полное отсутствие внимания к контролю и взаимодействию в боевых условиях, практически полное отсутствие работающей радиосвязи.

Отсутствие какой-либо реальной доктрины использования авиации.

Удивительное пренебрежение военной и стратегической разведкой.

Совершенно неоправданные надежды на решающую помощь Британии и США, подобно тому, как это было в Великой войне.

-8-

В результате перемирия и последующей капитуляции Франция была разделена на две почти равные по площади зоны — северо-западную оккупационную, куда вошел Париж и атлантическое побережье, и юго-восточную государственно-марионеточную с центром в городке Виши. В зону Виши вошли и северо-африканские колонии Франции. Новым руководителем того, что осталось от республики Франция, стал маршал Петен. Была ли вишистская Франция законным государством, не совсем ясно. Скорее всего, была. После капитуляции состоялось вполне законное голосование членов Парламента и Сената по выборам нового главы государства. По понятным причинам не все в нем участвовали, но из общего числа в 846 человек в выборах приняло участие 649. За Петена проголосовало 65% парламентариев и 70% сенаторов. Правительство Виши (всего их было четыре) поддерживало абсолютное большинство французов и с ним в разные периоды времени установили дипломатические отношения примерно 40 стран. В том числе, США, СССР (до июля 41 года), Канады (дольше всех больших государств из-за нежелания “обидеть” своих франко-говорящих граждан) и Австралии. В международных отношениях вишистское правительство полностью следовало в фарватере Германии, с пожалуй главной доминантой — англофобией.


Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments