?

Log in

No account? Create an account
dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Categories:

Позорная война. Часть Первая

Игорь в одном из комментариев к моей записи обещал разобраться с Францией 1940-го года и её ролью. И выполнил своё обещание. В одну запись его работа не поместилась. Пришлось разделить её на три части.



Изучение истории — в большой степени работа над ошибками. Я уверен, что сегодня, особенно сегодня, есть смысл вспомнить общую предвоенную ситуацию в Европе — весьма паршивую ситуацию, и попробовать понять, почему даже на общем плохом фоне Франция оказалась в совсем плохой.

Игорь Юдович

ПОЗОРНАЯ ВОЙНА

К 80-й годовщине Франко-Германской войны 1940 года

Клятва не увеличивает доверия к доблести людей, но только доблесть людей — к клятве.
(из Эсхила)

… сказал им: всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит.
(От Матфея. 12:25)

В этих заметках я попытаюсь разобраться в причинах позорного поражения Франции в мае-июне 1940 года. Вопрос о причинах неожиданного, почти мгновенного военного поражения великой страны всегда занимал умы европейских и американских историков и публицистов, на эту тему написаны сотни томов. Тема не обойдена вниманием ни в одной фундаментальной книге по истории Второй мировой войны. Данные заметки — попытка обобщить прочитанное, ограничить список причин главными, рассказать о них и надеяться, что читатели найдут в прошлом аналогии с настоящим. Изучение истории — в большой степени работа над ошибками.



Я уверен, что сегодня, особенно сегодня, есть смысл вспомнить общую предвоенную ситуацию в Европе — весьма паршивую ситуацию, и попробовать понять, почему даже на общем плохом фоне Франция оказалась в совсем плохой.

-1-

Европейская цивилизация — это не только греческая философия, римское право, идеалы Просвещения и примат свободы личности, но и непрерывные войны всех со всеми. Взаимоотношения Франции и Германии, а также Франции и отдельных немецких государств до их объединения в 1871 году, вполне вписываются в европейскую традицию. Только в новейшие времена таких войн было пять. В 1806 Наполеон разбил Пруссию на Йене[1]. В битвах 1813-15 годов Пруссия вместе с антифранцузской коалицией взяла реванш. В 1871 году первая “позорная” для французов война закончилась унизительным договором, подписанным в Версале. В те времена неожиданное, провальное поражение Франции с недоумением и растерянностью пыталась осознать — так и не придя к единому мнению — вся Европа. В результате победы Бисмарка возникла сильная и единая Германия, главный враг Франции на следующие 70 с лишним лет. Первая мировая тоже закончилась подписанием мирного договора в Версале, но победителем уже была Франция. Франция же и настояла на некоторых особо унизительных пунктах мирного договора в отношении Германии и на неподъемных репарациях. Что, в свою очередь, было несколько ослабленным зеркальным отображением немецких требований в 1871 году.

Так что уже в 1920-30-е, когда стало ясно, что Германия не соблюдает Версальские соглашения, после всех французских дипломатических неудач с оккупацией Рурского бассейна, с неполучением из Германии ожидаемых денег и после решительного отказа уже гитлеровской Германии выполнять возложенные на нее договором обязательства по разоружению и возрождению военной промышленности у политиков и военных Франции не было сомнений, с кем будет следующая война.

Не было сомнений и у Гитлера. Для доминирования в Европе, а речь идет об его “философии” и планировании военных захватов в 20-30-е годы, главным препятствием была Франция. Об этом он ясно написал в Mein Kampf. С расчетом на войну с Францией строилась вся военная стратегия Вермахта еще до нападения на Польшу[2]. При этом у историков нет сомнений в том, что Гитлер побаивался французской армии. Особенно после того как крошечная Финляндия показала пример упорного сопротивления советскому монстру. В самом деле, хотя население Франции (50 миллионов) уступало Германии (80 миллионов), а размер экономики был примерно в два раза ниже, но Франция начала программу перевооружения в 36-37 годах, намного раньше Британии и США, и даже Германии, и смогла к маю 40 года поставить под ружье больше 3 миллионов человек, имела порядка 3,500 танков, значительная часть которых была лучше немецких. Вместе с союзными британскими и ожидаемыми союзными бельгийскими это было примерно на 1000 больше, чем у немцев. Кроме того, Франция смогла наконец достичь реального военного союза с Британией и на ее территории с сентября 39 года находился значительный Британский экспедиционный корпус. Начиная войну, Гитлер очень рисковал, но как показал май 40 года, и как я постараюсь показать в статье, сила французской армии была сильно преувеличена и существовала, скорее, на штабных картах. Или, вернее — в очередной раз подтвердилась истина, что сила армии не только в количестве солдат и качестве вооружения.

Кроме политической и военной истории последних 130 лет у обеих сторон были тяжелые воспоминания о характере прошлых войн. Жестокость и грабежи мирного населения каждый раз оправдывались тем, что враг делал подобное в предыдущей войне. Взаимный антагонизм был вполне серьезным. Жена канцлера Бисмарка в 1871, вспоминая 1806 год, говорила вслух: “Французов надо убивать и резать вплоть до маленьких детей”. Даже в Первой мировой немцы в оккупированных частях северной Франции и Бельгии позволяли себе по отношению к мирному населению куда больше жестокости, чем в любой другой оккупированной стране. Кажется, подобное называется “реваншистскими настроениями”. И они сыграли свою роль во время Парижских мирных переговоров 1918-19 годов и документов Версальского мира. “Члены американской, английской и итальянской делегаций, включая их лидеров, не один раз высказывали удивление иррациональной ненавистью французов к немцам и многочисленными попытками их унизить. Накануне подписания итоговых документов в Версале почти вся американская делегация покинула переговоры в знак протеста против требований Франции. Даже Ллойд Джордж категорически не согласился подписать соглашение в его первом французском варианте”. Похоже, что подобное отношение к немцам было в самом национальном характере французов. Жан Поль Сартр, вспоминая свое детство в начале 20 века в провинциальном французском городке, пишет в автобиографической книге “Слово”, что у них в семье, как и у большинства соседей, немцев не считали за людей. Они были “ниже, чем люди, которым просто повезло жить по соседству с Францией”.

Неудивительно, что в первый же день новой войны — 10 мая 1940 года — не ожидая от немцев ничего хорошего, миллионы французских беженцев хлынули вглубь страны, полностью заблокировав дороги для продвижения своей армии. Даже из далекого от фронта Парижа. Но мы забежали слишком далеко вперед.

Конечно, после окончания Первой мировой, или как ее называли в Европе — Великой войны — Франция имела свою военную доктрину. Она была достаточно простой и казалась ясной. Во-первых, по мнению генштаба и правительства еще одна война на территории страны совершенно недопустима; во-вторых, поскольку противником в следующей войне будет Германия, то надо сделать все возможное в дипломатическом и в военном планировании, в реальной подготовке армии, чтобы в случае нападения начать войну как можно дальше на востоке и быстро перевести ее в наступательную. Глядя на карту, французские генералы вполне обосновано решили, что если надежно защитить непосредственно соприкасающуюся с Германией южную часть границы — от Швейцарии до Люксембурга — построенной по всей военной науке системой защитных укреплений, то на севере и северо-востоке сравнительно небольшая часть границы с одной стороны защищена непреодолимыми лесами и холмами Арден, а остальная часть германской границы уже идет с нейтральными странами Люксембурга и Бельгии. Немцы не могут напасть на Францию не напав предварительно на эти страны (а до этого еще для своего удобства и на Голландию), где, как французские стратеги были уверены, получат длительное сопротивление местных армий… а там подоспеют французы, которые в решающих наступательных операциях… ну, как Жанна д Арк на белой лошади с шашкой наперевес.

Линия Мажино (красная сплошная линия). Часть ее была южнее, вдоль итальянской границы. Арденнские леса — область включающая часть Люксембурга и еще примерно 70-80 километров вдоль границы на северо-запад. Примерный размер Арденнских лесов — 100х100 километров.

С первой частью программы французы блестяще справились. Линия Мажино (по фамилии министра, который руководил строительством) на юге была построена[3]. На нее ушли почти все деньги военного бюджета, но эта тема сейчас не обсуждается. В соответствии с планом, лучшие французские войска были сосредоточены на северной части бельгийской границы, а южнее — в Арденнах и дальше вдоль Линии Мажино — поставили кого попроще. И стали ждать. В самом прямом смысле — после нападения Германии на Польшу и всех немецких побед 39-40 годов, даже после немецкого блиц-крига в почти соседней Норвегии, где были побиты в том числе и французские воинские части, французская армия в течение восьми месяцев во время так называемой “Странной войны” ничему не училась и жила как на курорте. Маневров, обучения войск и какой-либо психологической подготовки армии практически не было. Свидетельств этому больше, чем достаточно. Жан-Поль Сартр, тогда солдат французской армии на бельгийской границе (запись 26 ноября 39 года):

“Все новобранцы… вначале были полны энтузиазма, но сейчас они умирают от безделья”.

Запись в дневнике другого солдата (13 декабря 39 года):

“Проходят дни ничем не отличимые друг от друга, в полной пустоте, без какой-либо занятости… Офицеры, в основном резервисты, думают так же, как и солдаты… Ощущение, что они устали от этой войны, они снова и снова говорят, что хотели бы вернуться домой”.

Опять Сартр (20 февраля 40 года):

“Военная машина работает на холостом ходу… Вчера один сержант с искрой безумной надежды в глазах сказал мне, что все они договорятся — Англия уступит (Германии)”.

Беззаботность командования дошла до того, что за несколько дней до нападения Германии во французской армии восстановили увеличенную довоенную норму отпусков. То же сделали и в бельгийской! Воспользовавшись таким подарком от 15% до 20% (по разным источникам) офицеров мгновенно разъехались по домам.

Как сегодня известно, не было и эффективной военной разведки. Впрочем…

Обстоятельства сложились так, что гигантский прокол в этой части произошел на германской стороне. 10 января 1940 года немецкий курьерский самолет по пути из Мюнстера в Кельн заблудился в тумане и аварийно приземлился на аэродроме Бельгии. Майор Рейнберг, штабной офицер 7-й воздушной дивизии, не успел сжечь бумаги, которые он вез с собой, и был схвачен бельгийскими военными. В его сумке нашли копию “Yellow Plan”. Этот план был разработан в 39 году по указанию Гитлера для нападения на Францию[4]. В немецком генштабе (OKW) придерживались мнения, что немецкие неудачи Первой мировой во Франции были связаны с тем, что был нарушен “правильный” предвоенный план Альфреда фон Шлиффена. В 1914 году предполагалось при наступлении на Францию через Бельгию сосредоточить там практически всю армию, но по различным причинам значительная часть войск была переброшена с правого, бельгийского фланга на левый, включая туда, где к 40 году у французов была защитная линия Мажино. Штаб считал, что сосредоточив все силы на наступлении через Бельгию Германия исправит ошибку Первой мировой и ворвется во Францию в “нужном” месте, быстро дойдет до Ла Манша и быстро победит. То есть, план предполагал именно то, к чему готовилась Франция[5]. Как ни странно было для профессиональных немецких штабистов, но Гитлер весьма скептически относился к этому плану и требовал проработки варианта решающего броска через Арденны. План непрерывно перерабатывали и он прошел 29 “ревизий”. Когда он попал в руки бельгийцев, арденский вариант в нем рассматривался как дополнительный, но уже вполне вероятный.

После того как стало известно что французы знают о реальности проработки бельгийского варианта как основного и о примерных сроках нападения, Гитлер потребовал радикального пересмотра плана.

Нужно ли было это делать, неясно. Дело в том, что официально нейтральные, но фактически союзные бельгийцы поступили весьма некрасиво. Французскому и английскому военным атташе было сообщено только немногое — короткий двухстраничный обзор плана, причем не был указан источник информации. Французы ничего не знали об аварии самолета и поимке штабного офицера. В таких условиях французы могли запросто посчитать, что либо арденнское, либо бельгийское направление не более, чем попытка дезинформации. Еще хуже — бельгийцы точно знали, что это не дезинформация, что Арденнский вариант вполне реален. Они прослушивали комнату, в которой состоялась передача Рейнберга германскому военному атташе, и слышали допрос Рейнберга, из которого ясно следовало, что план — реальный документ. Но об этом бельгийцы вообще не сообщили кому-либо из своих будущих союзников по войне. После войны, оправдываясь, они говорили, что “не хотели раздражать Германию”.

Yellow Plan”, тем не менее, был срочно переделан по прямому указанию Гитлера[6] и теперь уже основной удар перепоручался армейской группе А (включающей 7 танковых дивизий из 10 возможных) под командованием Манштейна в центральном направлении через Арденны — но только после того, как вспомогательный удар правее через Голландию и Бельгию отвлечет основные силы французов. Практически весь германский генералитет по-прежнему был против, но Гитлер сумел настоять на своем[7]. На создание нового плана ушло время, хотя на его детальную разработку времени уже не хватило и войска перебрасывали в последнюю минуту и весьма хаотично.

Но французы, окончательно поверив в правильность своей стратегии, полностью прозевали срочное и массовое передвижение огромного количества войск (в том числе нескольких тысяч танков!) с бельгийского направления на арденнское. Редкие правдивые донесения разведки и разведок Бельгии и Швейцарии просто игнорировались. К чему разведка и сомнения, если все ясно.

Клэр Бут Люс, американская писательница, знаменитый журналист, политический деятель и прочее в апреле 1940 работала над статьей о готовности Франции к войне. Капитан французской армии привез ее в один из фортов Линии Мажино, “бесконечные ряды бетонных катакомб, похожие на вкопанные в землю боевые корабли”, как она после писала. Командир форта показал ей огромные пушки, ряды снарядов к ним, склады с запасами еды и медицинского снаряжения и прочее, хранящееся в огромной глубине подвалах, закрытых на не менее огромные стальные несгораемые двери. Все выглядело действительно недоступным для врага, Клэр Бут была впечатлена. Но она спросила: “Почему немцы пойдут войной именно здесь?” На что командир ответил: “Потому что для этого две большие армии и созданы — убивать друг друга”. “Но могут ли немцы пойти в другом месте?”, — спросила она. Командир и рядом стоящие офицеры засмеялись: “В каком?” “Ну, например, со стороны Бельгии и Голландии?” Французы засмеялись еще сильнее: “Немцы глупые, но не настолько глупые”. Последними, однако, посмеялись именно немцы.

-2-

Война началась 10 мая и боевые действия закончились через 6 недель. Франция, а попутно Голландия и Бельгия, были разгромлены. Французы защищаясь потеряли 124 тысячи убитыми и более 200 тысяч ранеными, примерно в пять раз больше, чем нападавшие немцы. До мая 40 года французская армия считалась самой сильной в Европе (в том числе и немецкими военными), и ее разгром всего за 6 недель произвели страшное впечатление в мире. Не менее сильное впечатление произвела и какая-то беспримерная готовность страны и армии проиграть войну. Армия сдавалась в плен целыми воинскими частями. 16-17 мая генерал Роммель взял в плен 10 тысяч французских солдат и офицеров, потеряв в бою только одного офицера и 40 солдат. Роммель был буквально потрясен готовностью французских офицеров сдаваться в плен и их “беспечным требованием оставить при них денщиков и позволить забрать личные вещи, которые обычно были весьма далеки от фронта”. Один из немецких офицеров пишет, как он был удивлен, увидев колонну из нескольких сотен французских офицеров, которые маршировали 35 километров из своего временного лагеря к пересыльной ж-д станции.. без всякого сопровождения вообще. “И никто даже не пытался убежать”. Карл фон Штакельберг, немецкий журналист, сообщал:

“20 тысяч пленных, внешне похожих на заключенных, шли вглубь страны… Это было необъяснимо. Как могло случиться, что эти французские солдаты вместе с офицерами, удрученные, окончательно деморализованные могли более-менее добровольно идти в заключение?”

Подобных случаев было множество. Обычно колонну в 3-5 тысяч пленных сопровождало всего несколько немецких солдат. Британские военнопленные в свою очередь язвительно удивлялись:

“Французы хорошо готовились к плену, все они шли с вещами, в то время как мы — с пустыми руками”[8].

В целом, до 1 миллиона 800 тысяч человек из французской армии попали в плен в 1940 году, из них около миллиона провело всю войну вплоть до 1945 в немецких трудовых лагерях в Германии. И хотя значительная часть сдалась в плен после 17 июня, когда маршал Петен объявил о мирных переговорах, но примерно треть французской армии сдалась в плен до этого дня! Ситуация в армии не многим отличалась от ситуации в стране. Уже на пятый день войны, когда немцев еще практически не было на территории Франции, французский премьер-министр Рейно в телефонном разговоре с Черчиллем кричал: “Мы проиграли, все потеряно!”

26 мая, на 16 день войны, как раз в тот день, когда немцы временно прекратили танковое наступление, что спасло окруженную группировку союзников в Дюнкерке, Анри Филипп Петен, маршал и будущий лидер пронацистского правительства в Виши, послал своего помощника Поля Боудена в Венсеннский замок, в штаб-квартиру нового командующего французской армией Максима Вейгана. Цель “командировки” была узнать мнение командующего по поводу продолжения войны. Сам Петен говорил Боудену, что капитуляция неизбежна и что “легко, но глупо говорить о борьбе до последнего солдата”. И со слезами (французские маршалы очень слезливы) добавил: “К тому же это просто преступление после наших потерь в последней войне”. Боуден вернулся с хорошей новостью — Вейган согласен с маршалом. Нет никакого смысла воевать до последнего патрона. Если французская армия потеряет еще больше солдат, то стране это не поможет. Иногда правильно просто прекратить сопротивление для того, чтобы “предотвратить бессмысленные убийства”.

В конце концов, Франция капитулировала когда на ее примерно двух третях территории не было ни одного немецкого солдата и когда около 500 тысяч ее собственных солдат в центре страны еще по существу не вступили в войну.

Может быть, лучше всего ситуацию в стране и особенно в ее высшем обществе можно понять проследив судьбу Максима Вейгана. Его происхождение покрыто мраком, известно наверняка только то, что он был испанцем-каталонцем. После непонятного усыновления и странных продвижений он получил французское гражданство, закончил необходимые военные школы и к 1916 году был генерал-майором. После войны долгое время был в высшем военном руководстве страны, включая в середине 30-х должность номер один — начальника генерального штаба. Ушел в отставку в 35 году. В свои 72 года после начала Второй мировой войны в сентябре 39 года был снова призван и назначен командующим в Сирию[9]. 19 мая 40 года на 9 день Франко-Германской войны командующий французской армией Морис Гамелен, нерешительный, неспособный на концентрацию (возможно потому, что был давно болен сифилисом) был освобожден и на его место назначен Вейган… находящийся в Сирии. В разгар тяжелейших боев политическое руководство Франции назначает командующим человека, который находится в богом забытом месте, откуда он добирался до Франции три с лишним дня. Первым делом он отменяет приказ Гамелена о контрнаступлении (весьма разумный приказ для того времени и той ситуации), после чего через несколько дней, когда приказ потерял всякий смысл, подтверждает его. Еще до описываемой консультации с Петеном становится активным “пацифистом” и выступает за немедленный переговоры с Гитлером и против продолжения борьбы после сдачи Парижа. 11 июня на самом высоком уровне состоялась его встреча в Бриаре с единственными союзниками — англичанами, которые обещают любую возможную помощь. Результатом встречи было то, что Черчилль, Иден и присутствующий там де Голль — каждый из них — отметили его решительную англофобию и “пораженчество”. Это у командующего союзными войсками! Но очень скоро случилось то, что ставит окончательный диагноз состоянию армии и общества, — Максим Вейган, главнокомандующий армии страны в войне с нацистской Германией, становится министром обороны в коллаборационистском, пронацистском правительстве Петена в Виши. Куда, кстати, вошли и другие генералы французской армии, включая командующего всем южным сектором обороны генерала Гунцигера. Существует фотография, на которой генералы с невозмутимым видом сидят вместе с маршалом Петеном за столом во время первого заседания нового правительства. Историк Тони Джадт пишет:

“Три месяца после позорного, самого страшного поражения во французской истории, люди непосредственно в том виновные, были комфортабельно включены в режим, который учредили победители”.

Генерал Власов на фоне этих профессионалов-предателей выглядит мелким авантюристом-любителем.

Не удивительно, что под таким высшим военным руководством произошло, как это сформулировала американский историк Николь Джордан:

“Коллапс французской армии в 1940 был одной из самых великих военных катастроф в мировой истории”.

Результатом войны был пересмотр буквально всеми странами своих военных и дипломатических возможностей и стратегии на будущее. В основном из-за стремительности поражения Франции в европейскую войну вступила боявшаяся опоздать к дележке европейского пирога Италия, “война как минимум на поколение определила пренебрежительное отношение к Франции со стороны Америки и Англии, уничтожила Третью республику, заменив ее коллаборационистским авторитарным режимом Виши”, привела к предательству французских интересов единственным франкоговорящим (частично) государством — Бельгией (король Бельгии ответит за это отставкой после войны). На немецкой стороне результат войны поднял на недостижимую высоту авторитет Гитлера в высшем военном руководстве Германии, укрепил в нем самом представление о непогрешимости и своей гениальности, освободил силы и создал максимально удобный плацдарм для войны с Британией, еще больше убедил Сталина в правильности выбора сторон в европейской войне (во время войны, кроме всего прочего, примерно одна треть всех нефтепродуктов Германии и ее армии были советскими), способствовал захвату “под шумок” Сталиным Буковины и Бессарабии и, наконец, поставил всю огромную военную промышленность Франции на службу военной машины Германии.

Кроме видимых материальных и тактических последствий были и другие, очень важные, но не всем в то время очевидные. Во-первых, “стремительное” поражение привело к глубочайшей депрессии союзников и всех антигитлеровских сил в Европе, на некоторое время буквально сломив их волю к сопротивлению. Во-вторых, освободившись от французской угрозы на западе, Гитлер был свободен в планировании и осуществлении агрессии на востоке. Но не просто свободен. Есть многочисленные свидетельства, что именно неожиданная быстрота победы придала ему уверенность в результате войны с СССР. Логика Гитлера была следующая. Если во время Великой войны лучшие в мире армии Гинденбурга и Людендорфа не смогли за 4 года сломить сопротивление Франции, а он это сделал за 6 недель, то СССР безусловно будет легкой добычей.

Во время победной поездки по Франции в июне 40 года в разговоре с главой Генерального штаба (OKW) Кейтелем Гитлер сказал сомневающемуся генералу в легкости победы в СССР: “Поверь мне, Кейтель, кампания против России будет как детская игра в песочнице в сравнении с этой (французской)”. Те же настроения и сравнение ожидаемой войны с СССР с победой во Франции известны из многих источников, приведу один из них. В мае 41 года Карл Бремер, директор пресс-службы на оккупированных территориях Франции, был на приеме в болгарском посольстве в Берлине. Выпив слишком много, он начал болтать лишнее. Среди прочего, он проболтался о скором нападении на СССР (включая сроки, о чем советская разведка донесла Сталину) и прочно связал будущую войну с неожиданным коллапсом французской армии, которую совсем недавно немцы побаивались.

“Через два месяца наш босс (Альфред Розенберг) будет командовать всей Россией, и Сталин будет покойником. Мы разгромим Россию быстрее, чем Францию”.

-3-

На очевидный вопрос — как это все стало возможным — должен был дан ответ. Первыми на него попытались ответить интеллектуалы Франции.

Марк Блох[10], лучший историк Франции, очевидец и участник войны еще летом 40 года написал самую известную и, как утверждают историки, самую важную книгу о событиях 1940 года — “Странное поражение”[11]. Среди прочего он объясняет поражение следующими факторами:


  1. Поражение было вызвано суммой огромного количества различных ошибок. Общим в них была неспособность наших лидеров (военных и политических) мыслить в терминах новой войны… Какой бы ни была глубинная причина трагедии, первичной была страшная некомпетентность Высшего командования;

  2. Вина за поражение лежит на всех: правящем классе — военных и политиках, прессе и академии, которые проводили ущербную национальную политику и неадекватную практическую работу в отношении нацистской угрозы… Германия победила потому, что ее лидеры много лучше понимали методы и психологию современной войны;

  3. Совершенно очевидно, моральный кризис — как среди резервистов, так и среди профессиональных офицеров — был глубже, чем кто-либо мог представить.

А ведь совсем недавно, во время 10-месячной кровавой Верденской битвы 1916 года, в которой солдатом воевал Гитлер и в которой участвовали многие немецкие и французские офицеры 40 года, французская армия выглядела и воевала совсем по-другому. Многим еще был памятен знаменитый приказ французского маршала Фердинанда Фоша во время неудачных боев при Марне:

“Мой центр уже не выдерживает атаки противника, правый фланг отступает — ситуация замечательная! Я атакую”.

И какая громадная разница с 1940 годом! Андре Моруа:

“Миф о немецкой непобедимости стремительно распространялся и становился извинением для всех, кто хотел отступать. Ужасные слухи летели впереди немецких колонн и подготавливали путь для них… Города были наполнены слухами: “Вы слышали, немцы уже в Douai… немцы уже в Cambrai. Да, немцы были там, но много позже; в данный момент это было ложью. Но слухи летели от одного кафе к другому, из магазинчика в магазинчик, из дома в дом. Этого было достаточно, чтобы тысячи мужчин, женщин и детей сорвались с места; и даже испуганные военные отдавали приказ своим подчиненным частям бежать в сторону побережья, где, как потом оказалось, их всех взяли в плен”.

Но как такое могло случиться? Армия — не более, чем отражение и слепок с общества. Какова была обстановка в стране, во французском обществе, которая вызвала “моральный кризис” такой силы, в чем заключалась “глубинная” причина трагедии? И какие выводы мы можем сделать сегодня, какой урок извлечь для нас с вами?

-4-

Существует вполне обоснованное мнение, что вся европейская цивилизация — это в большой степени французская[12]. Этому способствовало накопление несравненного с другими странами богатства благодаря идеальному географическому расположению, плодородным почвам и мягкой зиме, удобным для судоходства рекам и безопасным гаваням, но в большой степени и тому, что Франция, самая старая из больших европейских стран (как минимум, с 800-летней непрерывной историей[13]), долгие столетия отличалась относительной политической стабильностью с весьма разумной единой центральной властью, сильной, богатой и единой Церковью и общим национальным языком. Конечно, в 16-17 веках потрясения Реформации и Промышленной революции не обошли и ее, но меньше, чем соседей. Конечно, Франции завидовали, конечно, у Франции были проблемы с соседями — близкими и дальними, конечно, страна вступала в различные коалиции и воевала не меньше других, но ее сила долгие годы основывалась на размере, людских резервах, накопленном богатстве, позволяющем до революции 1789 года и почти весь 19 век содержать самую большую армию в Европе, интеллектуальной силе просвещенного класса — знаменитой французской культуре: французский язык был общим языком всех грамотных европейцев. И в огромной степени на дипломатическом искусстве. Немногих в Европе можно поставить рядом. Пожалуй, Талейран и сегодня может служить образцом успешного европейского дипломата. Даже не в самый лучший в ее истории Девятнадцатый век Франция отделалась сравнительно легко.

Другое дело — первая половина века Двадцатого. То ли последствия разобщившего страну дела Дрейфуса, то ли угарный всплеск национализма и рост фашистских движений, то ли не менее трагический по последствиям нарыв коммунистических настроений в стране, то ли болезненная ревность к успехам соседей, но удача наконец отвернулась. Почти вся настоящая военная бойня Первой мировой прошла на территории Франции. И хотя официально Франция оказалась в числе победителей, но в процентном отношении именно она потеряла больше солдат, чем любая другая страна (1 миллион 200 тысяч, как минимум). Именно на ее территории были самые большие разрушения и именно для Франции экономические потери в войне (среди победителей) были самыми тяжелыми. Как оказалось, даже французская дипломатия не спасла страну во время войны. Неудивительно, что после войны страну разрывали две противоположные национальные идеи: ненависть к Германии и желание реванша (да, французы считали, что Германия и немцы отделались слишком малой кровью — война не велась на территории Германии), и страшная, патологическая боязнь новой войны. И первое, но особенно — второе, сыграли трагическую роль в ее истории.

Вся Западная и Центральная Европа в послевоенные 20-30 годы жили в разделенном и разобщенном состоянии, в идеологической борьбе, часто переходящей в физическую, между условными левыми и правыми. Роль Коминтерна, умелая советская пропаганда, пропагандистские и реальные экономические и дипломатические успехи левых и правых тоталитарных режимов СССР, Италии и Германии, растущий национализм и “милитаризация духа”, вызвавшие рост профашистских организаций и партий в противовес “интернационалистским” социалистическим и коммунистическим — все это на фоне послевоенной разрухи и на почве не решенных войной противоречий, экономической депрессии и развалившихся империй, создали идеальную среду для политического хаоса и потере какой-либо сплоченности общества в практически всех западноевропейских демократиях. В дополнение к этому, уровень взаимодоверия и сотрудничества европейских стран упал до, пожалуй, самой низкой отметки в истории. Все видели в политике других стран только скрытые намерения вражды и обмана.

В течение 30-х во Франции практически не было стабильного правительства — с 1930 по 1940 оно менялось 24 раза! На короткий срок в 1936 возникло правительство “Народного фронта” с более-менее ясной программой и работающим парламентским большинством, “но его одинаково ненавидели и слева и справа”. Правые — за его программу реформ и еврея премьер-министра (Леон Блюм был социалистом, рьяным сторонником разоружения и уменьшения срока службы в армии), левые — за недостаточно революционную программу и нежелание идти в ногу с коммунистами (которые в основном были ярыми сталинистами), “но больше всего за отказ от помощи республиканской Испании[14] и за сохранение Социалистической партии после болезненного разрыва с коммунистами в 1920 году”. Идеологическая борьба отличалась зверской серьезностью и поглощала все силы, на возникающие кризисы и все возрастающую угрозу германского нацизма обращать внимание было некогда. Призывы к единству — того же Блюма — коррумпированная и политически ангажированная пресса, политические силы и в целом “общественное мнение” объясняли желанием втянуть страну в войну “за Данциг, за Англию или за евреев”.

Не затрагивая специально тему французского антисемитизма, надо все же сказать, что он до середины 30-х существенно отличался от, скажем, немецкого и австрийского. Во Франции антисемитизм был всеобщим, его не стеснялись, но долгое время он был “народным”, с редкими после дела Дрейфуса выбросами в государственный[15].

Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment