?
?

Log in

No account? Create an account

February 26th, 2021

old hippy

Кирилл Анкудинов - мой давний сетевой друг

(Мы знакомы еще дo появления ЖЖ, со второй половины девяностых)
Тексты свои он ставит редко. Поэтому я стараюсь их не пропустить и тоже публикую.


Бремя рыжих

Заметки о манифесте Константина Богомолова, о веяниях нашего века и о «глубинной Украине»


Рубрика в газете: На злобу дня, № 2021 / 7, 25.02.2021, автор: Кирилл АНКУДИНОВ (г. МАЙКОП)

Статья режиссёра Константина Богомолова «Похищение Европы 2.0» вызвала идейную бурю. Конечно, её содержательный посыл напомнил мне куплеты нэповской певицы из «Двенадцати стульев», написанные Юлием Кимом: «Ах, какая жалость, ах, какой сюрприз – нельзя себе позволить, ни шалость, ни каприз». Однако богомоловский текст о «милом старом Западе», о «тоталитарной новой этике» и об «отцепленном вагоне России» – лишь первое слово, но это слово очень важного и нужного разговора. Не сводящегося к надоевшему многовековому спору «западников» («Запад лучше России») и «славянофилов» («Россия лучше Запада»). Дело в том, что «ветер двадцать первого века» тотален (хотя на «Западе» он ощутим сильнее). По моему мнению, этот ветер, во-первых, скверный, а, во-вторых, опасный для России. И не для одной России (от этого не легче).


Чтобы объяснить, что такое «старая Европа» и «новая Европа», поговорим о «коллективных идентичностях». То есть, о рыжих. А также о леворуких, о велосипедистах, о литературных критиках (к последней общности я принадлежу). Я специально подобрал такие безобидные примеры; на деле речь идёт о куда более серьёзных штуках – о расах, этносах и нациях, о полах, гендерах и ориентациях, о сословиях, классах, стратах и социокультурных идентификациях. Что поделать, традиционное человеческое общество дискриминационно: рыжих травят-буллят, левшей переучивают, велосипедистов теснят автомобилисты и бранят пешеходы, у литкритиков тоже есть причины обижаться. Каждый из нас принадлежит к какому-нибудь коллективному меньшинству. И каждый из нас меньшинство, поскольку обладает собственным «я». Левый – тот, для кого важнее коллективные меньшинства, правый – тот, кто помнит о человеческом «я». Циркуляр правительства Александра Третьего «о кухаркиных детях» – несомненная социальная дискриминация. Это правда; поскольку это правда, её не отменить. Но есть иная правда: «кухаркин сын» Фёдор Тетерников-Сологуб благодаря своему «я» сначала стал учителем гимназии, потом – популярнейшим писателем, а затем разбогател на литературных гонорарах. Фабриканты эксплуатируют рабочих – это правда Маркса, и это впрямь правда, правдивая, но не правая (потому что левая). Правая же правда в том, что всякий рабочий – хозяин своему «я» и благодаря этому может если не стать зажиточным, то, хотя бы, войти в гармонию с собой и с миром. Такое тем легче, чем социум развитее, культурнее и дряхлее. По ходу времени каждый рыжий находит в старом мире собственную нишу (по своему «я»), пользуется всеми его благами, пропитывается его многосложной культурой и сам питает культуру собою. Что касается его рыжих прав, они не прописаны официально, но у старого мира уже нет сил на то, чтобы гоняться за каждым рыжим; и постепенно все дискриминации сходят на нет. Старый мир способен вынести даже дионисийствующую богему (о которой, как я понимаю, больше всего печётся Константин Богомолов): в семидесятые годы прошлого века и «Запад» выдержал битников с хиппи, и брежневский СССР – свою вольницу. Рыжих никто не освобождал специально. Они просто оказывались свободными.

Константин Богомолов

Двадцать первый век же одержим левацким желанием освобождать «коллективные идентичности» поголовно. Попутно с грузом действительных утеснений «слабые мира сего» освобождаются и от «колонизирующих», «угнетающих», «авторитарно-тоталитарных» больших культур. А материала на собственные культуры у них недостаёт. Но люди никогда не могут жить без миропониманий и без мировоззрений. И тогда «освобождённые рабы» выкраивают себе их из мифов и ритуалов былого – эффективных в незапамятные времена и диких для современности. А мировое прогрессивное сообщество аплодирует освобождению, закрывая глаза на паноптикум мифологий вроде «рыжие – самые древние люди на земле» или «цивилизацию создали левши». Так является «парад гордости» под общим лозунгом «не хотим учиться, хотим гордиться», иногда безобидно забавный, а иногда – катастрофически опасный. Собственно говоря, Россия нюхнула свежий ветер двадцать первого века ещё в двадцатом веке. Мы помним дудаевско-масхадовскую Чечню. Целый народ съезжал назад по рельсам архаики; остановить эту катастрофу изнутри себя он не мог (Аслан Масхадов пытался побороть рабовладение – вотще); а все попытки сделать это извне (со стороны России) заглушались визгом «морали» из глотки прогрессивного глобального (и отчасти российского) сообщества. То же самое – но посильнее и похуже по последствиям – произошло тогда с Югославией. Дело тут не в России и не в славянстве: постмодерн творит «дудаевскую Чечню» на всём земшаре из всего. «Старая Европа» была пространством, где де-юре многое было нельзя, а де-факто – можно (осторожно). «Новая Европа» – локус, где вольготно коллективным идентичностям, но тяжко людским «я». Отныне рыжий свободен-освобождён как рыжий, он может вволю быть рыжим. Но может ли он теперь быть «я»? В брежневском СССР (таком идеократическом, таком косном) можно было и тихо декадентствовать (что не приветствовалось, но не выкорчёвывалось), и заниматься стиховедением (что поощрялось). В дудаевской Чечне, будь она хоть тысячу раз «освобождённой», заниматься ни декадансом, ни стиховедением невозможно. Богомолову жаль декаданса, а мне – стиховедения; и мы – союзники в нашей жалости по сложному и сильному миру.
Читая богомоловскую статью, я думал: её автор пугается того, чего пугаться не стоит и не замечает того, что опасно действительно. Взять, хотя бы, агрессивный феминизм. Есть у нас группка «Ф-поэток», очень вредная; но навредить она способна лишь актуальной поэзии; а российская поэзия, к счастью, на девяносто пять процентов неактуальная. Дмитрий Кузьмин актуален до последнего кончика ногтя; его-то Галина Рымбу с Оксаной Васякиной и съедят до последнего кончика ногтя; но они бессильны справиться с миллионом поэтов и поэтесс, пишущих традиционные стихи «о любви» и «о золотой осени». Прочие веяния века сего, перечисляемые Богомоловым, столь же маломощны в наших широтах. «Проблема расовых отношений», «новая этика», «гендерные идентификации», «квир-пространство», «харрасмент и лукизм», «новая экология», «новая эмоциональность», «новая педагогика» – всё это для Запада важно везде. А для России важно только там, где её «витрина»: в понтовых вузах, в модных СМИ, в спекуляциях публицистов, в досужей болтовне. В российском океане частные прецеденты, связанные со всем этим, решаются сами собой – чаще к благу, чем к худу. И «мультикультурализм тоже – малые народы России уважаемы и не обижены, однако они не страждут «освобождения в самостоятельность-независимость» (опыт Чечни помнят все).
А в другом богомоловский оптимизм меня, честно сказать, тревожит. У современной России есть слабое место, способное сделать её жертвой «ветра века сего» – впору не «альтернативную Европу» из России проектировать, а беспокоиться о сохранении единого российского культурного (и территориального) пространства. Эта зияющая бездна под российским фундаментом – «русский вопрос». Точнее, вопрос отчуждения большинства русских людей от собственной (русской) культуры.
Вот украинцы отшатнулись от «русского мира» (точнее, от «русско-советского мира»; для украинской оптики русское – это русско-советское), сварганив себе из достижений украинской культуры и из мифо-суррогатов «свидомый дискурс». Я понимаю, что «русский мир» даровал украинцам не только сладкие плоды; их москали – чиновник без свойств, кадровик с папкой и силовик с дубинкой. Ну, коли небратья ради избавления от чиновника, кадровика и силовика отреклись от Пушкина, ветров им в корму. Дело не в них, дело в нас. Мы десятилетие глазеем на Украину и отчего-то сочли, что «у нас такого никогда не может быть». Наш довод: украинцы восстали против России, а русские – Россия и есть; не против себя ж русским бузить. Довод сработал бы, но… идеологи поведали нам, что в России есть «глубинный народ» и «глубинная власть». Это верно, но они молчат о том, что в России есть и «глубинная Украина» (не всегда солидарная с Украиной, иногда враждебная ей, но устроенная так же).
Для «русского из глубинной Украины» «русский мир» – это власть, представленная той же незабвенной триадой «чиновник-кадровик-силовик». Он зол на неё; и чаще зол справедливо. Беда поправимая: плохого чиновника можно уволить, кадровиков с силовиками – ввести в рамки закона, а власти придать базовое свойство – сменяемость. Была бы культура, скелет нации, а мясо нации, государство, нарастёт. Но горе в том, что «русский глубинный украинец» не ловит собственную, русскую культуру как национальный драйвер. К «классике девятнадцатого века» он относится в лучшем случае безразлично; русскую (русско-советскую или русско-антисоветскую) культуру двадцатого века он выборочно ненавидит. С современностью – совсем швах: «русский глубинный украинец» соприкасается преимущественно с поп-культурой; она для него – как табор чужаков-скоморохов. О непопсовой современной культуре он судит по политическим взглядам её творцов: путинисты для него – паразиты (одного цвета), и оппозиционеры – паразиты (другого цвета); неполитическую непопсовую же современную русскую культуру он не знает и не жаждет узнать. У него свои мировоззренческие маяки – «аркаимы» и «планы Даллеса». Украинского украинца русская культура тяготит как чужая культура; для «русского глубинного украинца» русская культура тоже тяжела и оттого стала чужой. Для Украины украинство – «мифы плюс Тарас Шевченко». Для «русского украинца» русскость – «мифы минус кто-то». То есть в итоге – «аркаимы минус Пушкин»: ведь национальная культура жива и едина как всё живое; тот, кто желает вырезать из неё, допустим Николая Островского, Солженицына или Пастернака, утратит Пушкина.
Это было бы не катастрофично. Если бы не оказалось созвучно ветру века сего. На «Западе» сейчас теория «внутренней колонизации России» стала общим местом; по ней создаются монографии и созываются международные конференции. Суть этой теории: Европа колонизировала заокеанские народы, а Россия (власть) – русский народ. Российское государство – и в имперской, и в советской, и в постсоветской ипостасях – враждебно русскому народу, а российская культура (опять-таки, во всех ипостасях) прислуживает колонизаторам. Русские должны освободить себя от «колониальной повестки»; для собственных культурных нужд им вполне хватит «аркаимов». Женщины свергают мужской гнёт, темнокожие – приоритет белой культуры, а русские – рыжие что ли? Именно рыжие. И как все рыжие подлежат освобождению. Теперешний «Запад» не русофобский, он русофильский; но такое русофильство хуже всякого русофобства.
Русский народный герой – Иванушка-дурачок. Наверное, он рыжий (дурачок же). К чести этого героя, он способен отказаться от царской короны. Он понимает, что корона станет для него шутовским колпаком, а сам он из дурачка обратится в шута. Этот герой достойно несёт бремя рыжего и не позволяет никакому ярыжке спекулировать на нём. Тем и славен. Был другой персонаж – освобождённый Шариков; у него-то с освободителем Швондером случилась стопроцентная синергия (оказавшаяся не такой уж долгой). Надо ли нам подражать этому персонажу?
Мне хочется верить в русского человека, который сможет отвергнуть подсовываемую ему лукавыми заморскими профессорами корону – и стать основателем и основой нации. Единства разных (рыжих, белых и прочих) в национальной культуре.

old hippy

Так как я вспомнил предка Натальи Селезнёвой и частушку про него, по аналогии...

РОССИЯ




логотип Русская служба RFIРусская служба RFI, Франция




Чай Высоцкого, сахар Бродского, Россия — Евтушенко





Гасан Гусейнов


На войне мемов пленных не берут. И дело не в том, что народ сейчас пошел диковатый, а большинство слушателей вряд ли вспомнит настоящего третьего члена этой старой тройки — «Россия — Троцкого».

Спрашиваю молодого человека, как он понимает этот мем «чай Высоцкого, сахар Бродского, Россия — Троцкого». Молодой человек переспрашивает: «Бродский — и сахар? Он, по-моему, как раз довольно депрессивный и кисловатый…»

Стало быть, исторический мем — антисемитский лозунг проигравших в революции первой четверти ХХ века — умер.
Сегодня два первых имени кивают не на чаезаводчика и сахарозаводчика, а на двух выдающихся поэтов второй половины ХХ века.

Интерес к ним в русскоязычном сообществе тесной планеты Земля оказался подогрет одновременной публикацией двух чрезвычайных на вкус любителей русского языка и поэзии материалов. Один — аудиозапись беседы с Иосифом Бродским, которую больше сорока лет тому назад провела австрийская славистка Элизабет Маркштайн, другой — телеинтервью, которое взял американский журналист и мемуарист Соломон Волков у Евгения Евтушенко в конце 2013 года.

По следам обеих публикаций уже написаны тысячи страниц. Особенно страстно высказываются те, кто всего-навсего хочет прокричать страшным театральным шепотом: «Всем оставаться на своих местах!» Увы — не получится. Мы наблюдаем редкое глобальное явление: ожившие, тронувшиеся со своих мест мемы загнали людей в ритуальный танец.

До сих пор в публичном пространстве Бродский и Евтушенко сосуществовали, кажется, только в одном меме. Еще в советское время Бродский пообещал выступить в защиту колхозов, если Евтушенко выступит против колхозов. Но случилось обратное. Евтушенко против колхозов выступать не торопился.

Мало того, ирония истории в лице Соломона Волкова, когда-то замечательно глубоко разговорившего самого Бродского, подбросила Евгению Александровичу возможность неспешно отчитаться не только о своих трудоднях, но и о выходных на сеновалах русского поэтического колхоза второй половины советского века.

Безжалостная камера заставила три поколения его читателей вспомнить и главные мемы, вошедшие с ним в современный русский язык. От ужасного «моя фамилия — Россия, а Евтушенко псевдоним», до прекрасного «идут белые снеги, как по нитке скользя, жить и жить бы на свете, да наверно нельзя…»

По слову другого поэта, «страшным полуоборотом, сразу меняясь во взоре», телефильм Волкова про Евтушенко заставил всех начать вспоминать, уличать, обличать, оживлять, но и подличать.

Читающая и пишущая Россия повела себя как колхозники на собрании. «Я с племянницей гулял, с тетипашиной…» А из зала кричат — «давай подробности».

Кто мог знать, что эти самые подробности, и куда менее приятные для любителей русского языка и поэзии, ждут нас от, как выяснилось, как раз довольно неважного литературного колхозника — Иосифа Бродского, безвременно ушедшего почти двадцать лет назад лауреата Нобелевской премии по литературе. Записавшая разговор лингвистка, говорят, порывалась стереть запись.

Но переставший быть популярным мем «рукописи не горят» восприняла в значении «не должны гореть», и запись сохранилась. Обиженные на Бродского поклонники тоже начали припоминать певцу обиды. Но за что? Ведь не Бродский же виноват, что его поклонники выбирают в мемы самые неудачные, а иногда и просто фальшивые строчки. «Я была тогда с моим народом — там, где мой народ, к несчастью, был».

Бродский, к счастью для ценителей русской поэзии, благоразумно отказался от этой сомнительной чести — до конца дней, как его поэтическая наставница Анна Ахматова, оставаться в обществе соотечественников. Он как будто предчувствовал, что толпа поклонников будет безошибочно находить у него самые уязвимые строки и вставлять в собственные по большей части бессмысленные высказывания. «Если выпало в империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря». Поэт сменил две культурные столицы обеих империй.

Прослушав запись 1972 года, некоторые поклонники вдруг начали высказывать поэту обиду, что, мол, обещал «на Васильевский остров [прийти] умирать», а сам даже и не навестил, и похоронить себя завещал в глухой венецианской лагуне. При всей неустранимой пошлости этой посмертной локализации, остров мертвых отличное убежище от толп поклонников: пощелкать клювом фотокамеры — дадут, отгрохать молебен по-новорусски — вряд ли.

Ведь Бродский — штатник 60-х годов — как раз счастливо и даже ловко сбежал от русской интеллигенции, вовремя оказавшись в Америке. Где вполне уместно было сделаться чуть-чуть имперцем. Этот деловитый маршрут гениально прочертил в своей биографии Бродского Лев Лосев.

Обиженные поклонники Бродского взялись перечитывать даже Нобелевскую лекцию. И вдруг обнаруживают в ней напыщенную программку введения в мировую культуру для бакалавров сельскохозяйственного колледжа. «Искусство есть орудие безоткатное, и развитие его определяется не индивидуальностью художника, но динамикой и логикой самого материала, предыдущей историей средств, требующих найти (или подсказывающих) всякий раз качественно новое эстетическое решение».

Придирки, что, мол, этот кекс из марциальной метафорики и советского канцелярита противоречит за минуту до того сказанному Бродским же о поэзии как «частном бизнесе», мы отбросим. Тут другое интересно и важно. Слово для поэта, может, и орудие. Но не обязательно артиллерийское. Тем более что главное сегодня в России слово «откат» приобрело отнюдь не артиллерийское значение.

Покуда ненавистники Евтушенко спорили, чем тот расплачивался за всемирную славу и возможность случайно встретить Хемингуэя в Копенгагенском аэропорту, совсем другой гениальный колхозник как раз давал чистосердечные признательные показания на свою, так сказать, лирическую бригаду.

Схватка мемов за состояние умов русских любителей поэзии продолжается. Хотите вы или нет, но демонтаж колхозной картины мира идет под лозунгом Евтушенко: «Поэт в России — больше, чем поэт». Не нравится? Переезжайте в Америку. Если вас там примут.

old hippy

"И Брежнев, такой молодой, и сбитый У-2 впереди"

Дик, Никита и Лёня.
Fifty years ago today, President Nixon established the Office of Consumer Affairs which reinforces buyers rights to make an intelligent choice among products and services, access accurate information on which to make a free choice, expect that the health and safety of the buyer are taken into account by those who seek his patronage, and have an official forum to register dissatisfaction and have a complaint heard.
In a Special Message to Congress on Consumer Protection RN said “The history of American prosperity is the history of the American free enterprise system. The system has provided an economic foundation of awesome proportions, and the vast material strength of the nation is built on that foundation. For the average American, this strength is reflected in a standard of living that would have staggered the imagination only a short while ago. This constantly rising standard of living benefits both the consumer and the producer.
In today's marketplace, however, the consumer often finds himself confronted with what seems an impenetrable complexity in many of our consumer goods, in the advertising claims that surround them, the merchandising methods that purvey them, and the means available to conceal their quality. The result is a degree of confusion that often confounds the unwary, and too easily can be made to favor the unscrupulous. I believe new safeguards are needed, both to protect the consumer and to reward the responsible businessman”
July 24, 1959, then VP Nixon and Nikitia Khrushchev engaged in a heated debate about consumerism, and the merits of capitalism and communism in the middle of a model kitchen that had been set up for the opening ceremony of the American National Exhibition in Moscow. This exchange, which occurred between translators, became known as the Kitchen Debate.

(Пятьдесят лет назад президент Никсон учредил "Управление по делам потребителей", которое установило права покупателей делать разумный выбор среди продуктов и услуг, а также получать доступ к точной информации, позволяющей сделать свободный выбор, рассчитывая на то, что здоровье и безопасность покупателя будут приняты во внимание.
Туда же можно было пожаловаться, чтобы выразить недовольство и надеятся, что на жалобу прореагируют.
В специальном послании "Конгрессу по защите прав потребителей" Ричард Никсон сказал:

«История процветания Америки - это история американской системы свободного предпринимательства. Система обеспечила экономическую основу грандиозных размеров, и огромная материальная мощь страны построена на этом фундаменте.
Для среднего американца эта сила отражается в уровне жизни, который поражает воображение. Этот постоянно повышающийся уровень жизни приносит пользу как потребителю, так и производителю.
Однако на сегодняшнем рынке потребитель часто сталкивается с тем, что оказывается для него непостижимой сложностью во многих наших потребительских товарах, с рекламными заявлениями, которые их окружают, с методами продвижения на рынк, которые их предоставляют, и с доступными средствами скрытия их качества.
В результате возникает некоторая путаница, которая часто сбивает с толку неосторожных, и слишком легко может быть использована в пользу беспринципных. Я считаю, что необходимы новые меры предосторожности, как для защиты потребителя, так и для вознаграждения ответственного бизнесмена»
24 июля 1959 года тогдашний вице-президент Никсон и Никита Хрущев вступили в горячую полемику о потреблении, достоинствах капитализма и коммунизма. Это случилось в образцовой кухне, на церемонии открытия Американской национальной выставки в Москве. Этот обмен мнениями стал известен в истории как «Кухонные дебаты». )

И что б два раза не вставать...

Рон ДеСантис на СРАС : "Раш показал нам - для сражения с левыми нужны силы. Бесхребетный консерватизм обречён. Защищать консервативные ценности не так легко. Вас будут оскорблять, игнорировать или просто запрещать. Вопрос - вы сдадитесь или нет".
old hippy

Новая версия "Экзотического Танго" Бориса Бурды


Лучше всего не включать звук, когда Бурда поёт. У него явные проблемы с музыкальным слухом.


Светило солнце пламенно и ярко,
Как будто в небо лампочку ввернули.
Швартуется трёхмачтовый эмбарго
В тропическом порту Киндзмараули.

Красавица-мулатка Пандемия
В расшитом шёлком модном какаду
Бельдюгу с рук дисперсией кормила
В цветущем ихтиоловом саду.

Красавец-капитан, бретёр и батник,
Весь, как гектопаскаль, сосредоточен,
Сказал красотке голосом набатным:
"Миледи, я вернулся к вам из Сочи".

Гризетка побелела, как бумага,
Квантованно ответила она:
"Безродны вы, а мой отец - люмбаго.
Адью вам! Я другому отдана."

Он зашатался, как буллит под ветром,
С усмешкой ядовитой, как напалм,
Он выхватил шестизарядный ретро,
Бабахнул прямо в даму... и попал!

...Цветут дисплеи над могильным камнем,
Все шлягеры - и взрослые, и дети -
Рыдают, как последние бельканто!..
Нет версии печальнее на свете.
old hippy

И о поэзии: Нет названия у хорошего стихотворения

Но мы это дело поправим:

Я умерла… Сегодня в 3 часа…
Да, ровно в 3, я на часы смотрела,
Как раз стремилась к городу гроза…
Я так дожди любила — было дело…
Я умерла — хотя еще хожу,
И что-то отвечаю, даже гладко,
Я у-мер-ла… Тебе перевожу —
Меня не стало… впрочем, все в порядке-
Я умерла. Куда теперь спешить?
Чего хотеть, к чему теперь стремиться?
Bce оттого, что расхотелось жить…
Зачем без крыльев оставаться птицей?
Я умерла…

Маргарита Виталина
old hippy

И о поэзии. Чегой-то меня по-прежнему тянет на сочинение названий (UPDATE)


Скачал наконец, теперь видите какое у стихотворения наззвание?

Нет! Любовь - не касанья снаружи ,
От желанья искусанных губ...
Это - если целуются души,
А по телу мурашки бегут...
​​
Это грешность и святость восторга,
Лишь от мысли, от слова, звонка...
Это если всю душу без торга,
Отдаешь одному.. навсегда...

Это век или два ожиданий,
Радость встречи, искринки в душе...
Это - терем богатый меняешь,​​
Без раздумий на рай в шалаше...

Это в сердце горячие струи ,
В самый сильный жестокий мороз...
Это - нежность с которой целуешь,
Даже если сопливится нос...

​​Это - счастье, надежда и вера,
Предвкушение... Страсть на меже...
Это - если касается тело,
А мурашки бегут по душе..
Есения Шелест

Какое красивое имя у автора!
Видно её мама любила этот фильм. И правильно делала, есть за что:



Позволю себе маленькие критические замечания.

Это век или два ожиданий,
Радость встречи, искринки в душе...
Это - терем богатый меняешь,​​
Без раздумий на рай в шалаше...



Можно, чтобы рифма была точной.

Это век или два ожидаешь,

Остальное - по тексту.

Но "искринки в душе", это удача. Если там есть еще и сигнализация и огнетушитель, то тогда никакого пожара не случится, я надеюсь.

Это грешность и святость восторга,
Лишь от мысли, от слова, звонка...
Это если всю душу без торга,
Отдаешь одному.. навсегда...


Здесь тоже можно поправить рифму в последней строчке:

Отдаешь одному - но пока

Такой вариант и по форме и по существу будет точнее, стоит сделать выбор, пока никто другой не подвернулся.

UPDATE:
У меня в комментарии вопрос ко всем читателям.
Вы картинку с названием видите в основной записи? Я её в моём комментарии еще раз поставил.
Аннушка говорит, что на телефоне её не видно. А у меня на компе эта чудная обезьяна-чистюля прекрасно видна.