May 22nd, 2020

old hippy

Фточку!

Мы будем первым поколением, что не оставит от себя следов
Мы не оставим своих писем. От себя из юности, когда так остро и неразделённо, а позже понимаешь, что не с тем. Мы не оставим писем от себя постарше, для друзей, с которыми тоскуем по неважным прежде дням. Мы не оставим своих почерков, затертой, мятой, сложенной бумаги, конвертов с адресами, штемпелями, именами тех, кому и от кого.
Мы не оставим фотографий. Они все сгинут в электронной суете. Нам и сейчас уже не вынуть свой фотоальбом, нам и сейчас не надписать на обороте — нету оборотов. Мне негде написать, что это я, а это Женька, это Машка, это мы. Тогда-то, там-то, было хорошо.. Не повертеть в руках, не помолчать, не вспомнить. А как уйдём — не передать другим. Мы не оставим своих лиц. Себя и тех, кто был для нас вселенной, жизнью, мыслью по ночам.
Мы не оставим дневников. Коротких, длинных, умных или нет. Никто не сможет прочитать, в чём были мы и наши дни. Уже мы сами, через время, их не сможем прочитать. Не завели и не продолжили, не вывели в бумагу на печать, ни для себя, ни детям, никому.
Мы будем первыми, кто не оставит от себя следов.
Вся наша жизнь хранится в электронном виде. В компьютерах, которые стареют и горят, на дисках, флешках, серверах каких-то соцсетей, которые пропали если — что тогда?
Не будет мемуаров, дневников, записок, писем, фотографий разных лет. Не будет биографий, почерков, всего, что для кого-то остаётся нитью к нам, ушедшим навсегда. Мы будем первыми, кто растворится без следа.
Привет, эпоха гаджетов, компьютеров и соцсетей.
Ты умудрилась нас стереть.
old hippy

И о поэзии

У меня сегодня с одной дамой, которая недавно зафрендила меня, наметился некий спор на тему её поэзии.
Я не увидел в её стихах поэзии, ну а она совершенно справедливо на меня обиделась. Разошлись мирно, без грубостей.
Но под влиянием разговора о поэзии, я решил проверить, что нового написали те, кого я считаю действительно поэтами.
Выяснилось, что появились новые стихи у Наума Сагаловского. Ну не самые новые, но они написаны в этом году. Для меня они новые, я их впервые увидел сегодня:


Наум Сагаловский
20 февраля 2020.

НИЧТО НАЗАД НЕ ПЯТИТСЯ...
Яну Дымову

Ничто назад не пятится –
ни вёрсты, ни года.
Мой скорый поезд катится
неведомо куда.

Как бабка повивальная,
что вывела на свет,
кассирша привокзальная
мне выдала билет.

Не в мягкий и не в литерный,
а в жёсткий, продувной,
зато мои родители
в одном купе со мной.

Постельные квитанции,
дымок от кипятка…
И до конечной станции –
дорога далека.

Пошли мои законные
вагонные деньки –
пейзажи заоконные,
тревожные гудки,

война, эвакуация
на станции Уфа,
моя смешная нация,
нелепая графа,

учебники, занятия,
убийцы-доктора,
студенческая братия,
весёлая пора!

Я первый на дистанции,
и нет на мне вины!..
И до конечной станции –
ещё, как до Луны.

Бежит, как на свидание,
стальная колея –
диплом, образование,
жена и сыновья,

любовь, стихи, верчение,
как белка в колесе,
марксистское учение,
мечты о колбасе…

Прощай, сбегу от БАМа я!
Мне жизнь одна дана!..
Америка, судьба моя,
за окнами видна.

А там – на фоне Франции
мой скромный силуэт!..
И до конечной станции –
немало зим и лет.

А дни – в тревогах мелочных,
то смех, то плач навзрыд…
Куда мы мчимся, стрелочник,
какой нам путь открыт?

К погибели? к стакану ли?..
Состав берёт разгон.
Друзья, как в воду, канули.
Пустеет мой вагон.

Всё ближе дали млечные,
но на подъём легки
весёлые, беспечные
мои проводники,

но льются песни с танцами,
покой и благодать.
А до конечной станции –
уже рукой подать…

РЕКВИЕМ.

К сведенью всех джентльменов и дам:
вечная память ушедшим годам!
Вечная память голодному детству,
свисту шрапнели, разрыву снаряда,

шопоту, крику, ночному злодейству,
залпу салюта и маршу парада,
красному галстуку, двойкам, пятёркам,
счёту разгромному в матче футбольном,

старым штанам, на коленях протёртым,
девочке в белом переднике школьном.
Милое детство, Кассиль и Гайдар!..
Вечная память ушедшим годам.

Вечная память сонатам и фугам,
нежности Музы, проделкам Пегаса,
вечная память друзьям и подругам,
всем, не дожившим до этого часа,

отчему дому, дубам и рябинам,
полю, что пахнет полынью и мятой,
вечная память котлам и турбинам
вместе с дипломом и первой зарплатой!

Мало ли била нас жизнь по мордам?..
Вечная память ушедшим годам.
Детскому плачу, газетной химере,
власти народной, что всем ненавистна,

крымскому солнцу, одесской холере –
вечная память и ныне, и присно!
Вечная память бетонным квартирам,
песням в лесу, шестиструнным гитарам,

визам, кораллам, таможням, овирам,
венскому вальсу и римским базарам!
Свет мой зелёный, дорогу – жидам!
Вечная память ушедшим годам.

Устью Десны, закарпатской долине,
Рижскому взморью, Петровской аллее,
телу вождя, что живёт и поныне –
вечная память ему в мавзолее,

вечная память парткому, месткому,
очередям в магазине ”Объедки”,
встречному плану, гудку заводскому,
третьему году восьмой пятилетки –

я вам за них и копейки не дам!..
Вечная память ушедшим годам.

Годы мои, как часы, отстучали,
я их тасую, как карты в колоде –
будни и праздники, сны и печали,
звуки ещё не забытых мелодий

Фрадкина, Френкеля, Фельцмана, Каца,
я никогда их забыть не сумею…
Боже, куда мне прикажешь податься
с вечною памятью этой моею?..

Сяду за стол, и налью, и поддам…
Вечная память ушедшим годам.
old hippy

Аркадия



НЕВЫДУМАННЫЕ ОДЕССКИЕ ИСТОРИИ  

ТОГДА АРКАДИЯ БЫЛА ДРУГОЙ, или НА ПЛЯЖЕ

Утром бабушка Циля будит меня и говорит:
- Мы едем на пляж. Гарик, ты с нами?
Мне не хочется вставать, но ради пляжа я готов даже на такую жертву. И вот мы - бабушка Циля, мама Рая и я - едем на пляж на веселом одесском трамвае. И половина трамвая едет вместе с нами на пляж. И лето в середине. И звенящее одесское солнце хитро посмеивается над нами. Восемь часов утра, а вся Аркадия в отдыхающих. Бабушка говорит: - Гарька, вот и мы с тобой и твоей мамой попали на праздник лета и света. Мы с трудом находим клочок земли. Мама Рая стелет два покрывала и говорит:

- Гарик, охраняй нашу территорию, а мы с твоей бабушкой идем переодеваться. Договорились?

- Служу морю и свету! -
весело отвечаю я. Бабашка Циля и мама Рая возвращаются минут через десять. Они в купальниках.

Они подставляют свои тела солнечным лучам. Интересно, догадывается ли об этом солнце? - Я голодный, - хнычу я, вспомнив, что я еще ничего не ел. - Все голодные, - говорит мама Рая. - Но сначала надо искупаться.
Мне кажется, что море кричит: "Гарик, где ты?"

Я прислушиваюсь, но ничего не слышу - только гул голосов. Все голоса сейчас сливаются, становятся голосовой массой, но все они добрые и нежные. - Айда в море! - говорит мама. Она у меня стройная и красивая. И совсем молоденькая. Мне восемь лет, а ей 27.
Я любуюсь моей мамой, и мне кажется, что все мужчины на пляже любуются ею, а она делает вид, что этого не замечает. Мы медленно идем к морю, боясь на кого-нибудь наступить. Я думаю, что здорово, когда у тебя такая красивая мама и такая мудрая бабушка.

- Простите, - говорит один из отдыхающих моей маме Рае, - куда это вы идете? Если к морю, позвольте вам составить компанию.

- Не позволю! - решительно заявляет мама. - У меня уже есть кавалер. -
Она показывает на меня.
- Другого мне не надо!

Мне нравится быть кавалером красивой молодой женщины. Интересно, этот толстый нахальный мужчина догадывается, что красивая молодая женщин - моя мама? Наверняка ему не понравился мамин ответ. Море теплое и ласковое. У моря есть глаза. Эти глаза смотрят на меня и радуются вместе со мной.
Бабушка Циля попросила меня остерегаться медуз, но я их пока не вижу. Я задерживаю дыхание и ныряю. И считаю до тридцати. Потом тридцать минут я вбираю в себя воздух и снова ныряю. Я жду, что ко мне подплывет русалка, но, увы, сегодня все русалки выходные.
Мама отлично плавает. Я так не умею. Ничего, научусь. И мы тогда будем плавать вперегонки.
- Пора на сушу! -
кричит мне мама. И я, как кавалер, ей подчиняюсь. У бабушки Цили для нас готов роскошный завтрак: хлеб с маслом и брынзой, помидоры, огурцы, редиска.
- Не ешь так быстро, - просит меня бабушка Циля, - за тобой никто не гонится. Следует растягивать удовольствие.
А потом я строю из песка крепость. С башнями и подземельями, и лабиринтом. А бабушка Циля и мама Рая идут купаться.
- Помните о медузах! -
прошу я.
- Тебе одну принести? -
посмеиваясь, спрашивает мама Рая.
- В следующий раз.
Ко мне подходит девочка. в панамке, моя ровесница. У нее большие глаза, в каждом из них по осколку солнца.
- Меня зовут Ната.
- А я - Гарик!
- Ты построил чудесную крепость, но там кого- не хватает.
- Кого?
- Меня. -
Глаза у Наты посмеиваются. И совсем она не нахальная. Когда вырастет, будет такой же красивой, как моя мама Рая, и доброй, как моя бабушка Циля.
А потом возвращаются мама и бабушка, а мы с Натой заменяем их в море. И о чем-то говорим. Жаль, что я ничего их наших разговоров не помню, но я замираю, когда девочка говорит: - Мне сейчас кажется, что я - маленькая русалка. Ага, все-таки русалка ко мне приплыла.