July 24th, 2017

old hippy

«Одесса — город в Бессарабии, большая часть населения которой — украинские крестьяне»


ОРЕЛ!!! (Прошу прочесть по-украински, написано одинаковыми буквами, но звучит не так, как у москалей, а "ОРЭЛ")

Сначала шедевр известного своей прогрессивной сексуальной ориентацией киевлянина Виталия Портникова.
Как выяснилось из этого текста, он, хоть и киевлянин, но еще и знаток истории Одессы. И не только истории.
Текст этот, к сожалению, написан на языке оккупантов, другого Виталий Эдуардович увы не знает. Во всяком случае, не владеет им настолько, чтобы писать столь убедительные и правдивые тексты.
Я поставлю отдельной записью свои комментарии о правдивости написанного. Но не сразу, подожду, пока отзовутся мои френды-одесситы.
Разумеется, я имею в виду одесситов, которые живут не только в Одессе. Одесситы сейчас живут по всему миру.



Единственное, кого не хватало в этих ресторанах – так это моей бабушки. Одесса – такой же ресторан без бабушки, в котором еще живут престарелые внуки, находящиеся в ее поиске.

Все столетия своего существования Одесса была окружена украинским морем – только не Черным, а человеческим. Если забыть о имперских амбициях, то Одесса - город в Бессарабии, большая часть населения которой - украинские крестьяне.
И совершенно естественно, что по мере развития цивилизации эти люди переселяются из своих сел и городков в большой город. Если в недавнем прошлом это переселение сопровождалось русификацией – потому что коренные одесситы были уверены, что используемый ими диалект это язык знати, интеллигенции и вообще большого города – то теперь у людей просто появилась возможность сохранить свой родной язык, использовать его в жизни и творчестве. Кто знает, что получилось бы, если бы такая возможность была у сына украинской прачки Коли Корнейчукова, ставшего Корнеем Чуковским, но навсегда сохранившего привязанность к языку своей матери? И почему мы должны лишать жизненного шанса других таких Коль?

Сбудется то, что еще сто лет назад предсказывал Владимир Жаботинский. Еврейская бабушка уже не приготовит фаршированную рыбу своим благодарным внукам – теперь славная старушка готовит хумус в Хайфе. Но украинская бабушка еще порадует нас в Одессе своими варениками и жареной кефалью. Это тоже вкусно.

old hippy

Я начинаю комментировать


Дом Вагнера.

Знаете, я благодарен злобному и невежественному тексту Портникова.
То, что он ничего не знает об Одессе, а то, что знает, это набор банальностей, вы, я надеюсь, уже поняли из самого текста Портникова.
Но зато по кускам его невежественного текста, я освежил свою память.
Поехали...
Благодаря одной только фразе Портникова, вот этой:

Удивительно, но два величайших выходца из Одессы – Корней Чуковский и Владимир Жаботинский – с городом особо не ассоциируются. Может быть, потому что в творчестве обоих не было ничего "специфически одесского"

посмотрел некоторые материалы по Чуковскому и Жаботинскому.

Я читал и "Серебряный герб", Чуковского и "Пятеро", Жаботинского. Но это было давно, частично перечитал и Чуковского и Жаботинского и почитал кое-что о романе Жаботинского.

Например, по поводу Чуковского и его одесской повести "Серебряный герб".
Там есть такой абзац:

Когда я кончил обед и вымыл посуду, она позвала меня и негромко сказала:

– На твоем месте я принесла бы воды, потому что обе бочки абсолютно пустые!

Она любит слово "абсолютно" и другие книжные слова, каких кругом никто но говорит: "с точки зрения", "интеллект", "индивидуум".

– Есть! — говорю я со смехом и сам удивляюсь: откуда у меня этот смех? Будто и не было со мною несчастья!

Я беру зеленое ведро и быстро выбегаю на улицу.

Кран — в доме Петрококино, на далеких задворках, где тоже волы, биндюги и биндюжники. Биндюги — это особые телеги, длинные и очень тяжелые. В каждую такую телегу впрягается пара волов, и рано-рано, еще до рассвета, два-три десятка телег медленно тянутся в гавань — выгружать и нагружать пароходы. Рядом с волами шагают биндюжники — могуче сложенные, загорелые люди в изодранных линялых рубахах. Весь день под жестоким солнцем они бегают по сходням с семипудовыми мешками коринки, ванили, канифоли, зернового зеленого кофе, красного перца, винных ягод, маслин, миндаля. Запахами этих товаров они пропахли насквозь — запахами Турции, Греции, Малой Азии, Африки. Биндюжники любят меня (хоть и зовут "гандрыбатым") и зачастую насыпают мне полную жменю подсолнухов или сладких рожков.

Сегодня, впрочем, биндюжников нет. По случаю субботы они в бане. Через минуту я уже с полным ведром снова шагаю по Рыбной.

Возле дома Вагнера я останавливаюсь отдышаться, ставлю ведро на панель, хоть и знаю, что мне угрожает опасность, потому что дом Вагнера — особенный дом. В нем живут мои враги. Я никогда не решился бы пойти в этот дом, так как твердо уверен, что там выкололи бы мне глаза, вырвали бы язык, отрубили бы уши.


Я решил узнать, где находился Дом Вагнера. Узнал, это было нетрудно, в этом здании на Дерибасовской находился Решельевский Лицей. Само здание, одно из самых длинных зданий старой Одессы. Дом Вагнера занимает целый квартал по Екатерининской, от Дерибасовской до Ланжероновской и большую часть квартала на самой Дерибасовской, начиная от угла Дерибасовской и Екатерининской и почти до Гаванной.
Вот этот дом, одесситы его разумеется узнают.

Мои следующие комментарии в следующих записях.
old hippy

Я продолжаю комментировать


Автор романа

Теперь о романе "Пятеро".

Разумеется роман вопреки невежественному мнению Портникова, о нашем любимом городе. Жаботинский никогда не забывал об Одессе. У Бабеля в его "Одесских рассказах", есть кое-что о том, как еврейская самооборона сражалась с погромщиками.
Но вот что интересно, ее организатором был как раз будущий основатель "Армии Обороны Израиля" Владимир Жаботинский.
Нашел сразу два текста, посвященные роману, один из них написал покойный Евгений Голубовский, которого я немного знал лично, его знало полгорода, в этом ничего уникального нет, а другой - незнакомая мне Ольга Канунникова. Скорее всего, она - сотрудник одесского Литературного музея.

Сначала - Голубовский:

ПЯТЕРО
Роман. Предисловие Евгения Голубовского

ИТАК, ОН ЖИЛ ТОГДА В ОДЕССЕ...

Когда-то Юрий Олеша писал о “золотой полке”, куда бы он ставил самые-самые книги. Естественно, для каждого она неповторима. У одного на этой полке А.Платонов, у другого М.Булгаков; есть и такие, кто рядом с Платоновым, Булгаковым поставит Мандельштама и Пастернака... Удивительное дело — в юности эта полка длиннее, чем в зрелом возра-сте. Не накапливаются любимые книги, а, напротив, просеиваются сквозь опыт, вкус. И открыть что-либо новое для себя, причем настолько нужное, что хотелось бы поставить на эту заветную полку, — ой как нелегко.
И все же такие события (именно так!) случаются. От нас был отчужден Набоков, мы вернули его себе; “Ардис” издавал Бродского, мы знали его по самиздату. Наконец-то, когда мир отметил 120-летие со дня рождения Владимира Жаботинского, пришла пора поставить на “золотую полку” его роман “Пятеро”.
Я — одессит. И не могу быть беспристрастным. Считал, считаю, буду считать, что Одесса — как каждая великая страна — родила великую литературу. Ее “Словом о полку Игореве” была Одесская глава “Евгения Онегина”. А потом Яков Полонский и Александр Куприн, Иван Бунин и Александр Де Рибас продолжали создавать миф о своей Атлантиде — Одессе. Как ярко и образно выглядит эта страна Одесса в рассказах Бабеля и стихах Э.Багрицкого, в романах В.Катаева и в пьесе Л.Славина, в воспоминаниях К.Паустовского. Но подтверждаются слова Андрея Платонова: “Без меня народ неполный”. Без В.Жаботинского Одесса неполная. И русская литература неполная.
А теперь несколько слов об этом человеке, объясняющих, почему советские идеологи столь тщательно вымарывали из истории, из литературы его имя.
Владимир Евгеньевич Жаботинский родился в Одессе, на улице Базарной, в 1880 году. В гимназии дружил с мальчишкой Колей Корнейчуком. Вместе издавали рукописный журнал. Ни один не подозревал, что его ждет литературная слава. Много лет спустя — имя Жаботинского в СССР еще не произносилось — Корней Чуковский (тот самый Коля Корнейчук) напишет: “Он ввел меня в литературу. От всей личности Владимира Евгеньевича шла какая-то духовная радиация. В нем было что-то от пушкинского Моцарта, да, пожалуй, и от самого Пушкина. Он казался мне лучезарным, жизнерадостным, я гордился его дружбой и был уверен, что перед ним широкая литературная дорога...”
В 1901 году в газете “Одесские новости” начинает работать новый сотрудник Владимир Жаботинский, он выбирает себе псевдоним “Альталена” (“качели” по-итальянски) и под этим именем публикует сотни эссе, — тогда их называли фельетонами. Одновременно выходят его пьесы и идут на театральной сцене. Жаботинский, который владеет семью языками, много переводит. Удачнее всего Эдгара По (его “Ворон” до сих пор остается непревзойденным). Казалось, путь естественно прочерчен. Но в 1903 году произошел еврейский погром в Кишиневе. Жаботинский поехал на место катастрофы. Потом он гениально переведет на русский язык поэму Хаима-Нахмана Бялика “Сказание о погроме”, чем потрясет Владимира Маяковского (читайте и перечитывайте “Флейту-позвоночник”).
И Владимир Жаботинский осознанно выбирает себе другую судьбу. Нет, он не перестает писать, но с 1903 года Владимир (Зеев) Жаботин-ский — один из идеологов борьбы за создание еврейского государства в тогдашней Палестине. Ему не пришлось увидеть воплощение дела своей жизни. Но он предвидел и провидел будущее. В завещании этот, еще не старый человек написал: “Я хочу быть похороненным там, где меня настигнет смерть. Мои останки будут перевезены в Эрец-Исраэль только по приказу будущего еврейского государства”.
Объясню для непосвященных. С 1905 года Жаботинский начал организовывать в Одессе отряды самообороны. Затем в Палестине он стал солдатом, создал еврейский легион, дослужился до офицерского чина. Англичане посадили его в тюрьму, но голос мировой общественности заставил выпустить его на свободу. Но при этом он не был классическим сионистом, более того, расколол сионистское движение, так как его, усвоившего уроки революции в России, не устраивала социалистическая окраска сионизма. Он действительно предвидел и провидел. Жаботинский умер в 1940 году в Нью-Йорке, куда приехал собирать деньги на еврейский легион, предупреждая о фашизме как о всемирной катастрофе, в которой пострадают евреи. Он умер от разрыва сердца. В 1964 году прах Жаботинского из США, по решению правительства Израиля, был доставлен в Иерусалим и похоронен на горе Герцля, основателя сионизма.
Но вернемся к литературе. Как бы бурно ни складывалась жизнь Жаботинского, он всегда писал. В 1930 году эмиграция отмечала его 50-летие. Мне кажется наиболее точной статья критика и прозаика Михаила Осоргина, опубликованная в парижском журнале “Рассвет”: “В русской литературе и публицистике очень много талантливых евреев, живу-щих — и пламенно живущих — только российскими интересами. При моем полном к ним уважении, я все-таки большой процент пламенных связал бы веревочкой и отдал бы вам в обмен на одного холодно-любезного к нам Жаботинского”.
Но он не всегда был холоден и любезен. Иногда он был взволнован и ликующ. Тогда, когда в памяти оживала не вообще Россия, а родной город — Одесса. В 1936 году, за четыре года до смерти Владимира Жаботинского, в Париже вышел его последний роман “Пятеро”, лирический и ностальгический, мудрый и грустный роман о самом любимом городе. Писатель из Парижа Виталий Амурский обнаружил и недавно прислал мне в Одессу раритетный экземпляр этой книги. Роман написан от первого лица, в нем преодолен зазор между автором и лирическим героем, это исповедальный роман, где, не стыдясь, писатель “пишет, как он дышит”, делясь самым сокровенным. Он знал, что никогда больше не увидит Одессы, и все же...
“Подъезжая к Раздельной, я уже начинал ликующе волноваться. Если бы сегодня подъезжал, вероятно, и руки бы дрожали”.
В одно и то же время в Москве и Париже вышли две книги об Одессе — “Белеет парус одинокий” Валентина Катаева и “Пятеро” Владимира Жаботинского. Обе книги — признание в любви к родному городу, но Катаеву нужно было еще прожить жизнь, чтобы в последние годы сказать всю правду в “Уже написан Вертер”, а Жаботинский писал, как говорил Бабель, “ликуя и содрогаясь”, без препон, без оглядки, без запретов. И роман “Пятеро” приходит, спустя шестьдесят пять лет, на “золотую полку” русской литературы, одесского мифа живым романом, ставшим не историей литературы, а современной литературой.

old hippy

ЗНАК ПЯТЕРЫХ

Владимир Жаботинский. «ПЯТЕРО». Одесса, «Друк», 2000.

Кто из нас в детстве не испытал — хоть ненадолго — прилива счастья, прочитав впервые катаевский «Белеет парус одинокий»? Пенная волна бьет о борт ялика, два мальчика надежно защищены от суровостей жизни отцовской любовью и семейным достатком; и «Ешь землю, что никому не скажешь», и благостное южное солнце равно освещает всех — и «барчука» Петю, и «босяка» Гаврика, и торговку мадам Стороженко, и ее «бичков» — «посмотрите, разве ж это бички? — это воши...»

Роман Владимира Жаботинского «Пятеро» — это, если можно так сказать, «Белеет парус одинокий» для взрослых.
Collapse )

old hippy

О русско-еврейской культуре Одессы


Дівчина, яка заснувала місто разом з її хлопцями.

Я еще не дошел до география и истории Одессы по Портникову.
Прежде чем приступить к этим темам, хочу закончить с русско-еврейской культурой Одессы и с одесской литературой.
Здесь я уже спорю не только со злобным невежественным Портниковым, но и с вполне вежественной и умной elenia_gor, моим давним френдом.
Она правда москвичка, а не одесситка, так что ей простительно заблуждаться.
Так вот, Одесса была и есть пока город не украинской, не еврейской и не русско-еврейской, а все-таки русской культуры.
Пример Бабеля, который создал свой особый "одесский" язык, это не пример имеющий отношение к идишу и к евреям. Хоть для москвичей и киевлян, да еще не очень разбирающихся в литературе, это непонятно.
Бабель - генильный писатель и он создал свой собственный язык. Точно так же, как создал его другой гениальный писатель, Андрей Платонов.
Они оба дали своим героям язык, непохожий на тот язык, который они слышали в реальной жизни.
В реальной Одессе никогда не говорили на бабелевском языке, хоть южно-русское наречие разумеется отличалось от московского или питерского языка.
Но это просто разность локальных диалектов. Разумеется, идиш и украинский и некоторые другие языки, скажем, греческий, участвовали в образовании одесского наречия.
Например, все одесситы, понимали что такое "тянуть мазу". "Маза" - это греческое слово. Ну и вы сами знаете много одесских блатных слов, основа которых иврит или идиш.
Например, шмон.
Но вот парадокс, именно потому, что язык Бабеля был достаточно далек от реального одесского диалекта, герои "Одесских рассказов" на реальном одесском диалекте не разговаривают.
Они не "тянут мазу", они не собираются на хавире, у них не делают шмон и т.д. и т.п. И какова одна из причин? Бабель просто многие из этих слов не знал.
Он был далек от мира одесских уголовников, хоть Паустовский утверждал, что он некоторое время жил на Молдаванке, сердце криминальной Одессы.
Он там научится реальному одесскому языку не то, чтобы не успел, а просто не хотел. Он был гением и решал свои литературные задачи создав свой "одесский" язык. Так же как создал свой язык Андрей Платонов.
Он прекрасно владел русским литературным языком, кроме того, он еще прекрасно владел французским языком. Его в тридцатых посылали на антифашисткие конгрессы, потому что там рабочим языком был именно французский, на котором свободно говорил Бабель. Он, кстати, преклонялся прежде всего перед великими французскими писателями и в какой-то степени подражал им в своих ранних дореволюционных рассказах, потом он перерос подражание.
Но оставим в покое главного одесского гения и посмотрим на ряд ярчайших талантов, тех, кто составили славу и одесской и всей советской литературы.
Валентин Катаев, Евгений Петров, Юрий Олеша.
Первые два - родные братья. Русские. Юрий Олеша - поляк. Разумеется, еврей Ильф и еврей Багрицкий, тоже гении. Но разве Катаев, Петров и Олеша и евреи Ильф, Багрицкий и автор "Пятерых" Жаботинский - представители русско-еврейской литературы.
Нет и еще раз нет, они - представители русской литературы.
У них нет в текстах никаких идишизмов и фразу у них строится по канонам литературного русского языка, без всяких отступлений, которые себе действительно позволял Бабель.

Кстати, Портников не первый раз пишет эту чушь и я не первый раз отвечаю Портникову.
Цитирую полностью мой ответ ему из мая 2014-го года.
Collapse )
old hippy

Еще один представитель русско-еврейской одесской литературы - Александр Козачинский.


Инспектор одесского УгРо Козачинский, весь суровый, затянутый в кожу. Какая дама устоит перед таким красавцем?

Я не устаю благодарить Виталия Портникова. В детстве и ранней юности меня восхищал "Зеленый фургон" еще одного одесского писателя, Александра Козачинского. Русского, уроженца Москвы, но увезенного в пятилетнем возрасте в Одессу. В Одессе он вырос и Одессе его сформировала. Его другом был Евгений Петров. Но вот биография Александра Козачинского меня просто ошеломила.
Я не знал, что он был бандитом. Короче, читайте сами:



Сначала известный грабитель, а после знаменитый одесский писатель.

За свою недолгую жизнь Александр Козачинский написал всего несколько рассказов и одну повесть. Зато какую! Одним из самых своеобразных и привлекательных произведений советской литературы назвали его «Зеленый фургон».
Collapse )