dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Category:

Эта запись не относится к проекту "Послушай и вспомни"

Текст этот должен был появиться в одном известном сетевом издании, но не понравился кусок про Собчака. А снимать я этот кусок не хочу. Вот я и решил просто поставить у себя в ЖЖ.

Оказывается, может, когда хочет.
(Александр Мелихов. Девушки и смерть. Рассказы. Новый мир 2007, №7)

Мелихов, несмотря на широкую литературную известность в узких кругах, начиная с первой прочитанной мною его вещи ("Исповедь еврея") до сих пор последовательно разочаровывал меня. Если в "Исповеди еврея" еще была какая-то стройность изложения, в основном, за счет вечнозеленого вопроса, который сам по себе стройнит любой текст, как семитский, так и антисемитский, (одна из самых надежных тем всей мировой литературы вне зависимости от таланта пишущего) остальные романы Мелихова можно было воспринимать только фрагментами, иногда, весьма удачными, даже не надеясь, что возможна хоть какая-то минимальная забота о читателе. Т.е., забота о композиции, сюжете, психологическом обосновании действий героев, не говоря уже о внятных чертах их биографии или такой мелочи, как описание их внешности. Всего этого не было. Я подозреваю, дело не в том, что он не умел все это делать, т.е. ему негде было выучиться, учитывая все-таки мех-матовское, а не филологическое образование. Все-то он умел, просто это была позиция, писать именно так и будь что будет.  Его тексты, казалось, писались только для близких родственников и немногих друзей автора, тех, кто любой намек, без лишних подробностей поймет правильно, потому что знает о чем идет речь. И, самое главное, имеет счастье знать лично автора. Мы, обычные читатели, увы, такого счастья не имели. Я это понял до того, как прочел в "Русском журнале" мнение Дмитрия Бавильского об Александре Мелихове. И даже писал об этом на форуме "Круг чтения" того же "Русского журнала". Себя давнего, хоть и родимого, я цитировать не буду. А вот Дмитрия Бавильского из 2001-го года процитирую:

================

http://old.russ.ru/krug/20011010.html

 

Вот так, растительно и органично, можно писать только о себе любимом. Ибо сюжетные структуры несут отстраняющее начало и нужны для того, чтобы можно было договориться с читателем о некоей конвенции, облегчающей введение условностей. Мелихов же "работает на доверии": истории о родственниках и знакомых сыплются на нас как из рога изобилия, цепляются друг за дружку без особого плана, кружат вокруг рассказчика, точно невоспитанные и прыщавые подростки.
Каждая из них тянет на отдельное, законченное повествование, однако собранные все вместе, нанизанные по едва уловимым ассоциациям на отсутствующих каркас, они оставляют читателя в некотором недоумении: о чем? о ком? Сплошной предложный падеж.

====================

Точно такие же ощущения испытывал и я, читая Мелихова. Ну что ж, это был его выбор. Он совершенно определенно его продемонстрировал в этом интервью:
 

http://www.peoples.ru/art/literature/prose/belletristika/melihov/index.html
 

Валерий Попов вытащил меня из публики, сказав: "А вот Мелихов считает, что ничего для рынка делать не следует: нужно делать только то, что считаешь нужным", я совершенно искренне продолжил, что да, действительно, и в девятнадцатом, и в восемнадцатом веках, когда не боялись пафоса, писатель, не стесняясь, заявлял, что он старается творить бессмертные образы, что он всерьез думает о бессмертии. Разумеется, абсолютного писательского бессмертия не бывает, но есть определенная длительная воспроизводимость: кого-то читают сто лет, кого-то три года, кого-то три минуты. Мне совершенно искренне хочется, чтобы меня читали - ну, хотя бы тысяча человек - через сто лет
==================

Т.е., писатель Мелихов пишет не для меня, он пишет для тех, кто будет его читать через сто лет. Вот так! Только нетленку.
Ну он не один такой. Боюсь, что через сто лет, учитывая большой отряд сегодняшних нетленщиков, придется нашим потомкам бросить все дела и только читать, читать, читать... Читать сегодняшних авторов. Плохо придется тем из современников наших потомков, кто еще и писать захочет. Не найдут они читателей, читатели будут Мелихова читать. Ну дай-то Бог!
Для себя я тоже сделал выбор. Последний роман Мелихова, во всяком случае тот, который я считаю последним ("В долине блаженных") я читать не стал. 

В седьмой книжке "Нового мира" за этот год снова Мелихов, но, на этот раз, с рассказами. Ну что ж, не роман все же, решил прочесть. Авось доберусь до конца хотя бы одного из. Их там два:

http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2007/7/me6.html

И вдруг...

Я прочитываю первый рассказ (Бескорыстная) залпом.  Боже, Мелихов ли это? Это совершенно новый для меня автор, автор, который пишет так, что его читать хочется. Вот, оказывается, как? Притворялся, значит? Приотворялся, что не умеет писать так, чтобы его хотели читать современники. Приотворялся, что не умеет выстроить сюжет, что может писать только о себе или о таких как он. Притворялся, что не умеет создать характер, которому полностью веришь. Во, гад!
И как долго притворялся, все это он, оказывается, умеет и умеет отменно.
Впрочем, может потомкам, для которых Александр Мотельевич пишет, как раз не понравится этот рассказ. Но мне и всем, кому я его рекомендовал прочесть, понравился очень. А за что?
За то, что великолепна главная героиня. Веришь каждому ее слову, каждому жесту, каждой мысли. Ну, может, партнер по стремительному роману главной героини не так убедителен, скорее схематичен, но черт с ним, зато какова Верка! (по паспорту "Эльвира")
Александр Мелихов делает то, чего большинство его современных писателей не умеет. Он влезает в шкуру человека очень далекого от него самого, кандидата физ-мат наук, известного писателя, публициста, даже в чем-то философа, одного из самых умных и образованных авторов современной российской литературы.
Если перечислять черты самого автора и его предыдущих героев и сравнивать их с чертами Эльвиры, с ее мыслями и чувствами, с ее языком, все или почти все будет противоположным.
Я много раз наблюдал за попытками современных авторов писать о тех людях, жизнь которых и язык которых они не знают. Как правило, речь шла о двадцати... летних героях в романах, написанных шестидесяти-семидесятилетними авторами. Когда герой из той же социальной и временной страты, что и автор, никакие несуразности в глаза не лезут, но вот когда надо описать героиню, которая, как правило, в два, два с половиной раза младше, тогда, как писал главный редактор "Лебедя" об одном моем тексте, "начинается шлак и мрак".
Чтобы не быть голословным, буквально на днях дочитал в "Континенте" совсем неплохой роман Николая Верещагина "Свеча горела". ("Континент" 131. 2007.)

http://magazines.russ.ru/continent/2007/131/ve2.html

Когда речь идет о главном герое, нейрохирурге средних лет, по имени Алексей Дорохов, все нормально, все, что он говорит и думает, вполне естественно звучит. Но вот Дорохова с очень молодой возлюбленной заносит в студенческую общагу и он там слышит разговор двадцатилетних:

стр. 102
==========

— После гашиша крутой кайф?

— Фуфло! Гашиш — это для гопников.

— А что, “долбиться” лучше?

— Долбиться надо с умом.

— Хошь анекдот, медицинский, специфический.

— Ну, трави.

— Знакомится наш чувак медик с какой-то телкой на дискотеке. Ну, и решил подхохмить. Меня, грит, Пенис зовут, а вас? А та не будь дурой, а меня Вагиной, грит.

— Даешь, блин! Я этот анекдот еще в детском садике слышал.

— Ну да. Ты у нас с детского садика в латыни сечешь.

Разговор между тем продолжался.

— Вчера был нормальный сейшн?

— Да ну, фуфло! А ты куда слинял?

— На “толпе” был. Уматные прикиды схватил.

— Слышь, кто читал “Доктор Живаго”? — подал голос какой-то парень в углу.

— Это про медиков?

— Ну да, в натуре! Это роман Пастернака.

— А по-каковски он пишет, по-соцреалицки?

— Ну и темный ты, блин. Ему еще Нобелевскую премию кинули, а Хрущев его посадил.

— За что посадил?

— За то, что родину продал.

— Да кончайте там про политику! — крикнул им один из картежников в пижамах. — На хер она нам нужна. Нам бы яблочка куснуть, побараться и уснуть.

— Эй, шарага! Слушай меня! Хочу сказать тост.
=========

Этот бредовый набор слов Николай Верещагин выдает за молодежный сленг.
Кстати, глагол "побараться" действительно был эвфемизмом, означающим всем известное русское слово. Но... в шестидесятых годах прошлого века. В тем времена, которые описывает Верщагин (начало девяностых) он уже давно был заменен глаголом "трахаться".
Верещагин просто запомнил слово из СВОЕЙ молодости и применил его к молодым девяностых. Ну а "шарага", которую якобы употребляют как сленговое слово опять же молодые?  Это уже из молодости не самого Верещагина, а, пожалуй, его родителей.(Верещагин 1944-го года рождения.)
Ну и, наконец, про гашиш он вообще никогда в реальном разговоре не слышал, даже в молодости, потому что гашиш и в шестидесятых назывался не гашишем, а "дурью" или "планом". Впрочем, как и сейчас, разве что добавилось слово "травка", пришедшее из-за Океана.
Ни один человек, который действительно когда-либо держал в руках косяк не употреблял и сейчас не употребляет книжное слово "гашиш".
Особенно в сочетании с "крутым кайфом". Но что я об отдельных словах, когда все это звучит насквозь фальшиво и в общем-то неплохой текст полностью проваливается? Все это из разряда "слышал звон".

Ничего подобного не ощущаешь, когда читаешь рассказ Мелихова. Никакой фальши, а ведь описывается стерва средних лет из очень простой семьи, нет, про стерву я загнул, просто обычная баба: в меру стервозная, в меру глупая, и без меры темная, т.е., человек с почти нулевым культурным багажом. Но... рассказ ведется от первого лица, лица героини и интеллектуал и философ Мелихов полностью умирает в Верке. Зато рождается хороший писатель Мелихов, который умеет умереть в своей героине, да так удачно, что она оживает. Оживает в нашем читательском воображении. И мы верим в его Верку и верим всему тому, что она думает, говорит  и делает. Более того, мы, обычные читатели Мелихова (я, как и Мелихов - тоже 1947-го года и я тоже закончил мехмат, и я не один такой среди его читателей) в данном случае сочувствуем не "нашему", не интеллектуалу-физику из Принстона, с которым совершенно напрасно перепихнулась Верка, надеясь на новые туфли, а он, тупой, не догадывается, что ей от него надо, а именно чужой и чуждой нам Верке:
============

За кофе она даже загрустила — прямо безвыходное какое-то оказалось положение… А он обрадовался, решил, что теперь можно под это дело грузить ее своими проблемами, комсомольцы без этого не могут, без этого “по душам”: он-де почти все время в Америке, а его старенький папа в Усть-Тараканске, а забирать его в Америку опасно, потому что как же ему там выжить без усть-тараканских друзей, он же в своем родном колхозе первый герой труда, всех лечил и денег не брал, всех учил и денег не брал, построил самую высокую трубу на азотно-камвольном комбинате и от ордена отказался, — ей все эти советские песни о главном насквозь известны, она тоже много чего могла бы рассказать про папу с мамой, но ведь не плющит же никого своими проблемами!.. А он за свои бабки прямо три урожая с одного горшка хочет снять!..

И вспомнила: как раз бабок-то он и не заплатил ей ни одной копейки…

Она чуть не взбесилась: да на хрен мне твой папа, такой же небось придурок, как и сынуля, — гони бабки, и разбежимся, чего ты жмешься, у тебя же полный лопатник зелени?..

И тут до нее окончательно дошло, что вовсе он и не жмется, а просто не помнит о такой мелочи, как деньги, и если его не потрясти, не вспомнит никогда.

================

Мы болеем за нее, а не за "физика-шизика". И заставил нас это сделать Александр Мелихов. Новый Александр Мелихов, автор, который больше не пишет о родственниках и знакомых, как правило от первого до тошноты интеллектуального лица. И я, поэтому, могу только воскликнуть:

- Аве, Александр!

- Ты нас победил, Александр!

Теперь в тебя верим мы, твои современники, которые с тобой лично не знакомы.
Ты все-таки решился писать для нас. 

Очень досадно, что в столь замечательном тексте есть небрежность верстки.
На странице 78 я с удивлением прочел:
 Только ради его здоровья я обреченно согласился отучиться с ним фиксированный трехнедельный срок близ Сухуми в палаточном лагере проектного института, где тогда работала моя жена.
Никакого "отучиться", разумеется, у автора не было. Я уверен, что Мелихов написал "отмучиться", но при верстке "м" куда-то запропастилось.

Именно в "Новом мире" такие перлы особенно неприятны. Это ведь не серия "Иронический детектив" издательства ЭКСМО, а лучший толстый журнал России.

Впрочем, подобные перлы неприятны и в детективах и в фантастике.

Помню как издевались снобы над Сергеем Лукьяненко, когда в одном из его "Дозоров" главный герой пошел на "светский раунд" вместо "светского раута". Но "раунд" опять же соорудил верстальщик, а не автор. Сергей сам об этом писал, в том числе и в письме мне и я ему поверил. Но... те, кто не захотел, не поверили. Раньше я в "Новом мире" подобных перлов не видел, а вот в последние годы, увы...

Теперь о втором рассказе.(Лорелея)

Здесь тот, знакомый нам Мелихов частично возвращается. Снова рассказ ведется от того первого лица, которое нам слишком хорошо было знакомо по предыдущий текстам писателя. Он даже вставляет в текст некоторые факты именно своей биографии, в том числе и трагические. Тем не менее, и этот рассказ почти так же великолепен. (Я написал "почти", потому что "Бескорыстную" я считаю гениальным текстом. Одним из лучших рассказов современной русской литературы.)

Но "Лорелея" тоже написана отнюдь не для потомков, а для нас. Снова я верю тому, что описывает автор. Снова вижу героиню так, как будто бы она - моя, а не мелиховская знакомая. Только в одном месте я не поверил автору. Лора - предмет эротических мечтаний рассказчика двадцатилетней давности. И тогда, двадцать лет назад, он ничем не выдал своих тайных желаний, сохранил дистанцию. Но спустя двадцать лет, все еще красивая Лора, она в новом возрасте стала что называется, "роскошной женщиной", сама поднимается в номер рассказчика и раскрывает ему объятья. Так вот, рассказчик на эти объятья не ответил.

И в этом месте я могу только воскликнуть знаменитое: "Не верю!"

 Я понимаю, что читатели поморщатся, слишком часто я употребляю свое "верю - не верю". Но, что поделаешь, я хоть и не Константин Сергеич, а простой читатель, если я не верю написанному уже ни о какой литературе, ни о плохой, ни о хорошей ни о средней, для меня речи нет. Там где начинается фальшь, литература кончается, я в этом убежден, на том стою.

Тем не менее,  напомню, что не верю я рассказчику только в этом эпизоде.

Композиционно второй рассказ намного сложнее первого, потому что автору приходится в небольшом тексте уместить несколько десятков лет жизни героини (Лоры). Тем не менее, Мелихову и это удается. Нам полностью хватает того, что мы узнаем о героине, для ее восприятия. Мне даже показалось, что я прочел о ее жизни мини-роман, а не рассказ. Здесь Мелихову помогают телефонные звонки. Героиня общается с рассказчиком в основном, по телефону, ну а по телефону много не наговоришь, только самое наболевшее. Хорошо, что до эпохи е-mail-ов Мелихов свою героиню не доводит, а то бы пришлось намного подробнее все это описывать.

Но главный сюрприз для читателя Мелихов подготовил в конце "Лорелеи".

И этим рассказ уникален уже не как прозаический текст.

Мелихов решился описать смерть Анатолия Собчака.

Я понимаю, что сам Александр Мотельевич, если ему на глаза попадутся эти строки, будет возмущен подобной моей догадкой. Может быть даже он вполне искренне считает, что ни о каком Собчаке в рассказе речь не шла. Но... он ведь "Теорию Вероятности" на мехмате учил, так же как и я. И, поэтому, должен понимать: вероятность того, что подобные события произошли с другим человеком, созданным сугубо воображением писателя, не имеющим никакого отношения к смерти первого мэра города, в котором живет Александр Мелихов, ничтожно мала. Слишком много совпадений с реальными событиями, несмотря на то, что сам автор предпринимает какие-то усилия, чтобы их было меньше, скажем, трагический этот эпизод он из Франции переместил в Россию, более того, в рассказе не говорится о смерти возлюбленного Лоры. Мы расстаемся с ним, когда его увозит "Скорая".

И, тем не менее, я настаиваю именно на такой версии заключительных страниц рассказа Александра Мелихова. И даже позволю себе высказать вот какое свое мнение:

- Анатолий Александрович Собчак умер как настоящий мужчина и, по-моему, такая смерть - почетна. "Так лучше, чем от водки и от простуд."

Когда-то считалась почетной смерть на поле брани. Ну что ж, смерть Собчака для меня чем-то сродни подобной смерти. Он сражался до последнего, сражался за право быть мужчиной. Так что ничего постыдного я в такой смерти не вижу.

К сожалению, Мелихов несколько по иному смотрит на подобную смерть и описывает ее с легкой долей презрения и иронии.  Здесь мы с ним расходимся.

Но... в конце концов, он имеет право на такой взгляд. Это ведь его убеждения, а не мои. Они мне все-таки интересны, даже если я их не разделяю. 

Я намеренно ничего не пишу о языке этих двух рассказов, о стилистических красотах и других обязательных атрибутах профессиональных рецензий. Потому что я - читатель, а для читателя главное, чтобы стилистика не мешала восприятию.

В первом рассказе она совершенно не мешает, а во втором, только чуть-чуть.

Ну и слава Богу, я как читатель доволен подобной стилистикой.


 

 

 

 

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments