July 28th, 2015

old hippy

Гумилев считал, что они виноваты в смерти отца.


Тот, кто утвердил приговор.

«Допрашивал Гумилева следователь Якобсон — инквизитор, соединявший ум и образованность с убежденностью маньяка: обсуждал на допросах Макиавелли, «красоту православия», называл Гумилева лучшим русским поэтом, читал наизусть его стихи. А после четвертого допроса бестрепетно вывел: «Применить к Гумилеву, как явному врагу народа и революции, высшую меру наказания — расстрел». Приговор утвердил Яков Агранов.
(Вячеслав Недошивин. Story. — 2009. — № 2. — С. 94–106.).

Как я уже написал вчера, книга Сергея Белякова очень интересная и я ее рекомендую. Но, как Вы догадываетесь, особенно меня заинтересовала глава о антисемитизме Гумилева.
Разумеется, автор, который безусловно влюблен в своего героя, оправдывает Льва Николаевича теми фактами, что половина друзей Гумилева и половина женщин с которыми он спал были евреями или еврейками.
Но мы с Вами знаем, что это обычно, антисемиту просто положено иметь лучшего друга-еврея, и любимую женщину, а то и жену - еврейку. Так что аргументация Белякова, прямо скажем, не нова.
Лев Николаевич евреев не любил и переносил эту нелюбовь даже на свои труды. Особенно, "Зигзаг Истории", где он во всех бедах Хазарии обвинял евреев, хоть евреев там было очень мало. Хазары были тюрками, просто исповедующими иудаизм как государственную религию. Случай обычный, русские ведь тоже чужую религию, религию Византии сделали государственной.
Их собственных богов звали иначе.
Тем не менее, Беляков достаточно строг к своему герою. Попробую сейчас поставить эту главу. Если не поместится, сделаю в двух записях.


ГУМИЛЕВ И ЕВРЕИ

Репутацию антисемита Гумилев, очевидно, приобрел еще в тридцатые годы.
Collapse )
old hippy

Дополнение к предыдущей записи.


Рис. Л. Крестин. «Рождение еврейского сопротивления». 1905г. (Judah L. Magnes Museum. Berkeley. California).


Я пытался поставить это дополнение именно с предыдущей записью, но уже показывает ошибку "слишком большой текст".
Поэтому ставлю дополнение как новую запись.
Оказывается, антисемитизм Гумилева в лагере проявлялся весьма своеобразно.
Во время настоящего погрома он, с риском для жизни стал на сторону тех, кого пытались громить.
Итак, страница 267, все оттуда же:

Наконец, Гумилев упоминает еще об одном своем лагерном учителе, грузинском еврее, раввине и математике, который открыл ему философский смысл Каббалы. Там же в лагере Гумилев познакомился с еврейским поэтом Матвеем Грубияном, его стихи он будет переводить уже на воле. Видимо, в лагере они если не дружили, то поддерживали хорошие отношения. В лагере же Гумилев неожиданно стал жертвой еврейского погрома.

Дело было еще в кемеровский (междуреченский) период истории Камышлага, значит, между сентябрем 1951-го и июнем 1953-го. Судя по хорошей спортивной форме, которую показал в этом деле Гумилев, — еще до его инвалидности, значит, до осени 1952-го.

Погром, к счастью, организовали не многочисленные и хорошо организованные бандеровцы, а уголовники, попавшие в особлаг по грозному восьмому пункту 58-й статьи (террор). Эту статью им давали за вооруженное сопротивление милиции. Однажды несколько урок достали у вольнонаемных шоферов водку. Савченко предполагает, что алкоголь пробудил только «былые эмоции и двигательные навыки» уголовников, а лозунг «Бей жидов!» подкинул им кто-то из политических. Как бы там ни было, своей мишенью они избрали служащих-зэков из строительной конторы, где работал в то время и Гумилев. В конторе был и настоящий еврей, Ефим Маркович Пинкус, который, заслышав хорошо знакомый лозунг, успел спрятаться за шкаф. Но Гумилев из-за своей интеллигентной внешности и картавости, распространенной у российских евреев, оказался вполне подходящей заменой настоящему еврею. Кроме Гумилева удар уголов ников приняли белорусский профессор-славист Матусевич и бывший есаул кубанского казачьего войска Федоров, сражавшийся с большевиками еще под знаменами Деникина и Врангеля. Уж его-то даже спьяну трудно было принять за еврея.

В конторе погромщикам дали отпор, а Лев сошелся в драке с воровским паханом Кальченко, из которого, по словам свидетеля этого сражения, можно было бы «слепить по меньшей мере, двух Гумилевых». К тому же пахан был вооружен топором. Но страшен был в гневе и Гумилев: «…Лев Николаевич в атаке. Он подпрыгивает. Глаза его побелели. Губы искривлены от ярости. Рот ощерился зубами. Обе руки подняты кверху, и согнутые пальцы с порядочными ногтями нацелены в лицо, а может быть, и в глаза Кальченко…»

К счастью для будущего отечественной науки, их успели разнять.

Не зря товарищи полушутя спрашивали его: «Не из воровской ли малины вы сюда прибыли, Лев Николаевич?», а он отвечал: «… кличка "фраер" ко мне никак не подходит… я на три четверти блатной!»