dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Category:

И о литературе (Начало)

(Токарева о Довлатове)



Виктория Токарева рассказывает о своем отношении к Довлатову, но начинает она с себя любимой, в частности, она сообщает, что её гениальный "День без вранья" вдохновил Задорнова и тот немедленно стал писателем под впечатлением от рассказа Виктории Токаревой.
Сначала я думал прежде всего скопировать то, что написала Токарева, но потом передумал и решил, что возьму с неё пример и сначала изложу мысли себя любимого по поводу.
В конце концов, мне как и Токаревой прежде всего интересен я сам и мои мысли, хоть я - никто, а Токарева - известный писатель. (я не люблю слов "писательница", "поэтесса")
Так вот, Токарева от Довлатова в восхищении, в отличие от Быкова. Она считает Довлатова гением. Быков от Довлатова в раздражении и как в своих текстах, так и в устных выступлениях утверждает, что Довлатов - плохой писатель. Я думаю, что опровергнуть Быкова любому человеку с литературным вкусом очень просто, надо прочесть одну любую страницу прозы Довлатова, а потом, для сравнения прочесть одну любую страницу прозы Быкова.
И все немедленно становится ясно.
Тем не менее, если сравнивать Викторую Токареву и Дмитрия Быкова, это как "правый уклон" и "левый уклон".
Я разумеется считаю, что Быков пишет и говорит чушь по поводу прозы Довлатова, но я не в восторге от восторгов Токаревой. (Два "восторга" рядом поставил специально, я хочу в данном случае неряшливости стиля.)
Итак, с чем я несогласен у Токаревой. Несогласен с частностями, которые несуществены.
Вот пример той частности, с которой я несогласен:

Однажды я прочитала у него: «Шагал, который жил в Харькове». Я удивилась. Все знают, что Шагал жил в Витебске. И Довлатов это знал, разумеется. Потом я поняла (или где-то прочитала), он не мог ставить рядом две буквы «в». «В Витебске». Это неудобно произносить. Лучше пожертвовать истиной, чем чистотой стиля. Поэтому вместо Витебска возник Харьков.

Я думаю, что после очередного запоя у Довлатова "какой-то рычажок в голове соскoчил" (TM - Ильф и Петров) и именно из-за этого Довлатов поселил его в Харьков.
Он ведь мог написать многими разными способами про Витебск, сохраняя стилистическую чистоту. Скажем "из Витебска", "Витебский Шагал" и т.д. и т.п.
И прекрасно бы обошелся без двойного "в".

Но в крупном, я несогласен с двумя вещами из текста Токаревой.
Во-первых, я несогласен с ней, когда она пишет, что его окружала сплошная серость. Он один - "в белом фраке", а остальные - сами знаете в чем.
Да, Довлатов был действительно гением, но окружали его талантливые люди. Это и редакция "Нового Американца", ну и авторы, которые там публиковались: и Вайль, и Генис, и Сагаловской, и Ефимов, и Орлов.
Ну и на Радио "Свобода", где Довлатов тоже работал, были талантливые люди, например Парамонов.
А и помимо коллег из "Нового Американца" и "Свободы" в Нью-Йорке жил Бродский, в Бостоне - Наум Коржавин и т.д. и т.п.
Так что Довлатову было среди кого не запачкать белый фрак.
И даже переводчица, которая перевела для "Нью-Йоркера" Довлатова на английский, Энн Фридман, была тоже талантливым человеком. Переводить обычные тексты, в частности - детективы и любовные романы, это раз плюнуть, но переводить гениальную прозу, сохранив уровень этой прозы, неимоверно сложно. Это под силу только талантливым людям.
Пренбрежительную оценку Аси Пекуровской, как литератора я тоже не принимаю.
Она была не только красавицей, она вполне прилично написала свои мемуары.
Так что у Аси были литературные способности, а не только голливудская внешность.
Я с ней был знаком заочно, мы общались по телефону.
У меня в этой записи весь текст Токаревой не помещается, запись оказывается слишком большой. Поэтому, окончание будет в следующей записи и там же я поставлю свой давний текст об Асе Пекуровской.

Ну и наконец главное в чем мы с Токаревой расходимся.
Она пренебрежительно пишет как об Америке, так и о части американской прозы Довлатова, в частности, об "Иностранке".
В этом она как раз солидарна с Быковым. Быков особенно громко лает, когда говорит именно об "Иностранке".
Превозносит она "Заповедник" и "Зону". Я воспринимаю прозу Довлатова географически строго наоборот. Мне больше всего интересен Довлатов, когда он пишет об Америке.
И мало интересен в "Зоне" и "Заповеднике". Ну разве что "Зона" описанием вполне экзотического места службы Довлатова несколько интересней "Заповедника".
Зато каждая фраза прозы его американского периода мне близка и интересна. И не только стилистически.
Пренебрежительно написав об американской прозе Довлатова и об Америке в целом, Токарева сразу же опустилась в моих глазах до заезжих из России туристов, которые из года в год пишут одно и тоже про "Брайтон-Бич".
О том, что это мусорник, о том, что это трущобы, о том, что людишки там, просто обитатели зоопарка и т.д. и т.п.
Правда Познер расширил Брайтон-Бич аж до Калифорнии и примерно так же описал и русскоязычных обитателей Силиконовой Долины.
Только человек, который ничего не знает об Америке и может быть поэтому её не любит, мог написать все эти гадости. Жаль, что Токарева не приподнялась хоть чуть-чуть над уровнем российских туристов на Брайтон-Бич.
Ведь она - умный человек, могла бы по крайней мере промолчать, если ничего не знает, а не кинуть свой кусочек дерьма в мою страну.


Читая Довлатова:
У каждого свой Довлатов. А у некоторых его нет вообще. Не читают. Люди делятся не тех, кто читает, и тех, кому это не надо. Судить не будем.



Один мой знакомый прочитал за всю жизнь единственную книгу — «Три поросенка». И ничего. Живет хорошо. Пользуется успехом у женщин. Женился четыре раза, и каждый раз на красавице.
Я читаю постоянно. Для меня чтение — это пассивное творчество. Автор книги (Чехов, например) берет меня в собеседники и рассчитывает на мое понимание, на то, что я настроюсь на его душевную волну.
В тех случаях, когда автор не мой, когда наши души не смыкаются, я откладываю книгу. Не читаю. Зачем? Никто не заставляет.
Когда я открываю незнакомую рукопись (или книгу), мне с первой страницы ясно — мой это писатель или не мой. Но иногда, очень редко, у меня бывают потрясения в буквальном смысле. Как будто меня взяли за плечи и потрясли. Либо толкнули двумя руками в грудь, и я еле устояла.
Так было с повестью Войновича «Хочу быть честным».
Шестидесятые годы. Я открыла журнал «Новый мир» и прочитала повесть какого-то Владимира Войновича. Мне показалось, что я наступила голой ногой на электрический провод. Меня тряхнуло. Это был новый уровень правды, особенный язык, сдержанный юмор. Для меня писатель без юмора — пресный, как еврейская маца. Хотя Достоевский был без юмора. И ничего. Обошелся.
В моих глазах как будто открылись новые створки, и я увидела то, чего раньше мне не показывали, а именно: социальное зло без пафоса, без нажима, с улыбкой.
Я вышла на балкон (балкон был большой, лоджия), стала ходить из конца в конец, туда и обратно. Я читала второй раз, потом третий. Зачем? Я хотела втянуть в себя этот текст, пропитаться им, как губка. Как ромовая баба пропитывается ромом.
После прочтения я подошла к столу и стала писать страницу за страницей. Меня несло. Владимир Войнович включил меня в космическую розетку. Он вызвал во мне писателя.

Мне тоже довелось сыграть подобную роль. Я включила в розетку Михаила Задорнова. Он сам мне рассказал — как это случилось.
Молодой Миша жил в Риге, учился в каком-то техническом вузе. У него была невеста по имени Велта — красивая девочка из номенклатурной семьи.
Однажды Велта пришла к Мише утром и принесла журнал «Молодая гвардия», в котором был напечатан мой первый рассказ «День без вранья». Она сказала Мише: «Почитай».
Не вылезая из кровати и не обращая внимания на Велту, Миша прочитал рассказ. Потом равнодушно перелез через невесту и пошел к столу. Сел и начал писать.
Его погнал к столу писательский инстинкт, который сидел в нем и помалкивал до поры до времени. А я своим рассказом вызвала его к жизни.
Мой «День без вранья» перевернул Мишину участь. Он стал писателем-сатириком. Сделал успешную карьеру.
Его смерть была неожиданной и неоправданно жестокой. Впечатление, что такие люди должны жить вечно.
Однако вернемся в шестидесятые годы. Время — конец «оттепели». Литература и кино переживают расцвет. Наши комедиографы — Рязанов, Гайдай, Данелия. Сейчас таких нет в помине. Комедия — трудный жанр. Гораздо проще — мелодрама.
Сегодня на наших телеэкранах процветает мелодрама, растянутая на двенадцать серий. Цель этих сериалов — прибыль. Прибыль кому? Продюсеру. А мы, телезрители, перебьемся. В конце концов, можем не смотреть, если не нравится. Можем переключиться на канал «Культура».
Встречаются, конечно, и хорошие фильмы. Иначе быть не может. Россия всегда была богата талантами, в отличие от Чехословакии, например. Чехи лучше ведут себя в общественном транспорте. Не толкаются и не ругаются.
Я люблю нашу советскую литературу: Трифонов, Катаев, Астафьев, Петрушевская… Но меня ничего не потрясает. Просто читаю и наслаждаюсь несомненными талантами. Как вдруг я прочитала в тонком журнале рассказ «Мой двоюродный брат». Автор Сергей Довлатов. Дочитала до конца и поняла: что-то случилось. Как будто меня пробила любовь с первого взгляда. Все изменилось вокруг. Я на какое-то короткое время сошла с ума. Я увидела другую планету.
Я стала искать публикации Сергея Довлатова. Прочитала все, что было опубликовано.
Вершина его творчества — «Заповедник». В этой повести весь Довлатов с его юмором, его трагедией. Зрелый писатель в эпицентре своего таланта.
Ранние его рассказы, вошедшие в сборник «Зона», прекрасны тем, что Довлатов не имеет писательского опыта. Он чист и прозрачен, как ребенок. У него нет никаких штампов, никаких писательских «наработок». Все подлинное и первозданное, как яблоко с ветки.
Довлатов открыл нам мир тюрьмы — зэков и охранников. В каком-то смысле, это «тот свет», в котором мы никогда не бывали, и это интересно, как все неизведанное. Как полет на Луну, например.
Довлатов не идеализирует уголовников. Это человеческое дно. Мрачное повествование, окрашенное юмором и самоиронией. Юмор, как ни странно, усиливает мрак и внушает симпатию к автору.
В сборнике «Наши» Довлатов обнажает свои корни. Кто он? Откуда? Довлатов — полукровка: еврей и армянин. Это сочетание дает иногда блестящие результаты. Гарри Каспаров, например.
Довлатов не врет. Нигде и нисколько. Правда буквально взрезает пространство. Но главное достоинство писателя — конечно же язык. Стиль.
Довлатов — перфекционист. Стремится к идеальному результату в своем построении фразы. Он ничего не строит. Из него просто льется волшебная ткань. Изливается. Так же, как из Пушкина изливались стихи. Трудно себе представить, что Александр Сергеевич мог сесть за стол и сознательно ковать свои рифмы. Конечно же нет. Это Бог колышет в нем океан поэзии и выплескивает на берег волны. Примерно то же самое происходит с хорошим прозаиком.
Все творчество Довлатова умещается в четыре тома. Не много, если учесть, что у Чехова двенадцать томов.
Довлатов жил сорок девять лет. А Чехов еще меньше — сорок четыре, но написал больше. В чем причина? Довлатов — пил. А Чехов — болел. Но, видимо, туберкулез не мешает творчеству, а пьянство мешает.
Проза Довлатова — исповедальная. Он пишет от первого лица. Все его книги — автобиография.
Человеческая норма — заурядность. Такой, как все, в общем ряду. А если не такой, как все, — мозг перенапряжен. Требуется разрядка. Запой — это и есть разрядка. Пьянство Довлатова — не распущенность, а патология одаренности.
Недавно я смотрела телевизионную передачу, в которой сообщалось, что алкоголизм — это не что иное, как присутствие в человеке генов неандертальца. Если это так, то Довлатов вообще не виноват. Мы же не можем контролировать свои гены.

Довлатов — красив. Он пишет, что в его внешности был неаполитанский оттенок дисквалифицированного матадора. Это самоирония. Неприлично говорить о себе: «Я красив». А он был именно красив. Прекрасно говорил. Море юмора, при этом юмор тончайший, настоянный на уме. Юмор — это и есть ум. Остроумие — значит острый ум.
Когда Сергей Довлатов раскрывал рот — все женщины падали к его ногам. Может, не все, но большинство.

Первая любовь Сергея Довлатова — Ася Пекуровская, красавица, звезда. Это видно по ее молодым фотографиям. Мы узнаем об этой любви из повести «Филиал». Чистота и бездонная глубина чувства просвечивает в этой исповеди.
«Хочешь, все будет просто?» — спросила Ася. И они легли прямо на осеннюю землю. Не могли выдержать напряжения страсти.
Когда Сергей поднялся с земли, у него были мокрые колени.
Вот и все. Никаких подробностей. Только мокрые колени (а может, локти). Ясно без слов. Любовь в чистом виде.
Как они познакомились? Какой-то приятель подвел к Сергею Асю. Она была высокая. Под ключицами лежали тени. Все.
Я сразу представила себе лето. Жару. Высокую девушку в сарафане, который открывает шею и ключицы.
Тени под ключицами я себе не представляю, но именно эта деталь дает ощущение прохлады и волшебства.
Так же, как у Окуджавы, «ель, моя ель — уходящий олень…». Поэзия и паутинная вязь непонятно чего.
Когда присутствует «непонятно что», включается воображение. Все это так далеко от соцреализма.
Довлатов — стилист. Однажды я прочитала у него: «Шагал, который жил в Харькове». Я удивилась. Все знают, что Шагал жил в Витебске. И Довлатов это знал, разумеется. Потом я поняла (или где-то прочитала), он не мог ставить рядом две буквы «в». «В Витебске». Это неудобно произносить. Лучше пожертвовать истиной, чем чистотой стиля. Поэтому вместо Витебска возник Харьков.

Вернемся к Асе.
Сергей на ней женился. Красавица и звезда не могла долго терпеть нищету и низкий статус Сергея. Кто он? Никто. Студент, при этом двоечник и прогульщик. Его выгнали из университета.
Ася закрутила роман с Василием Аксеновым. Он был молодым и модным. В те времена вышли его известные повести «Коллеги» и «Звездный билет».
Василий — обаятельный, знаменитый. Сергей не мог с ним конкурировать.
Через много лет я встретила семидесятилетнего Василия Аксенова в Женеве, спросила:
— У тебя был роман с женой Довлатова?
— С Асей? Ну, конечно.
— Она была красивая?
— Высший класс. Голливуд.
— А почему ты на ней не женился?
— У меня уже была Майя…
Этот разговор происходил через сорок лет после события, но Василий помнил эту яркую страницу своей жизни. Такое не забывается.
Итак, у Аксенова в ту пору уже сформировалась главная любовь жизни — Майя Кармен. Получается, что Ася Пекуровская села между двух стульев. Сергей не мог простить измену. Любовь сломалась.
Сергея выгнали из университета за неуспеваемость. Забрили в армию. Он попал в ВОХРу. Стал охранником в тюрьме.
«Когда б вы знали, из какого сора растут стихи» (Анна Ахматова).
В тюрьме в Сергее проснулся писатель. Он пишет, как это произошло: «Около двенадцати прибежал инструктор Воликов с криком:
— Охрана, в ружье!
Его окружили.
— На питомнике девка кирная лежит, — объяснил инструктор, — может, с высылки забрела.
— Урки, за мной! — крикнул Воликов.
— Люди вы или животные? — произнес Алиханов. — Попретесь целым взводом к этой грязной бабе?!
— Политику не хаваем! — остановил его Фидель (охранник)».
Алиханов (он же Довлатов) не пошел. Потом пошел. Наклонился, содрогаясь от запаха мокрых тряпок, водки и лосьона.
Огромная янтарная брошка царапала ему лицо.
Далее он вернулся в казарму, достал общую тетрадь и записал первую фразу: «Летом так просто казаться влюбленным. Зеленые теплые сумерки бродят под ветками. Они превращают каждое слово в таинственный и смутный знак». Алиханов испытывал тихую радость.
Телесное падение породило в нем взмыв духа.
Довлатов начал записывать свои наблюдения в общую тетрадь.
«Зона» — это разные рассказы, связанные одной темой. Мне кажется, что Сергей Довлатов сам не догадывался, насколько прекрасны эти рассказы.
Я думаю, что мама Сергея Нора Степановна была в ужасе от того, что ее сын попал в зону, пусть даже охранником, но все равно зона — это круги ада. Однако судьба не глупее нас. Именно зона породила большого писателя.
Содержание «Зоны» уникально по материалу. Самое начало творчества, как правило, самое талантливое.
Однажды я сказала Владимиру Войновичу:
— Мне ранний Войнович нравится больше, чем поздний. Рассказы «Расстояние в полкилометра», «Хочу быть честным», «Путем взаимной переписки» интереснее, чем «Малиновый пеликан».
Он ответил:
— Так и Гоголь в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» был самый талантливый.
Когда писатель только начинает свой путь, его взгляд не замылен писательским и житейским опытом.
Известный в свое время режиссер Анатолий Васильев, который поставил знаменитый спектакль «Взрослая дочь молодого человека», сказал в своем интервью: «Творец должен быть наивным», поскольку каждый опыт — не что иное, как опыт разочарований и грязи. Наивный — значит, молодой, потому что наивный старик смахивает на идиота.

В лагере тоже есть любовь, вернее, ее подобие.
Алиханов (он же Довлатов) и Фидель идут на гауптвахту. Вернее, Фидель ведет Алиханова на гауптвахту. По дороге они решают зайти к «торфушкам» (женщины с торфоразработок). Это были сезонницы, которые жили в бараке за поселком. Довлатов описывает, как они одеты: «Ее малиновые шаровары были заправлены в грубые кирзовые прохаря. На запястье синела пороховая татуировка: „Весь мир — бардак!“ Возникла подруга с бледным и злым лицом. Она была в малиновой лыжной куртке, тесной суконной юбке и домашних шлепанцах.
— Как работаете? — поинтересовался Фидель. — Надеюсь, с огоньком?
— Пускай медведь работает, — ответила Надежда.
— Тяжелее хрена в руки не беру…
Фидель уважительно приподнял брови».
Больше ничего не надо о них говорить. Понятно, что эти женщины опустились на самое дно женской пропасти. В них уже нет ничего романтического. Алиханов не остается. Уходит.
Вспоминает девушку из библиотеки. Библиотека — неподалеку.
Однажды он заглянул в эту библиотеку: «Я подошел к деревянному барьеру. Навстречу мне поднялась тридцатилетняя женщина, в очках, с узким лицом и бледными губами. Женщина взглянула на меня, сняв очки и тотчас коснувшись переносицы».
«Тайга, лагерный поселок, надзиратель. Женщина в очках. Как ее сюда занесло?..
Затем она передвигала стулья. Я встал, чтобы помочь. Тут я случайно коснулся ее руки. Мне показалось, что остановилось сердце. Я с ужасом подумал, что отвык. Просто забыл о вещах, ради которых стоит жить…»
Пусть не сама любовь, напоминание о любви обжигает Алиханова. Он живет в аду, но сердце откликается на все человеческое.
Из зоны Довлатов вернулся готовым писателем, как Лев Толстой из Крыма с «Севастопольскими рассказами».
(Окончание в следующей записи)


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments