dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Categories:

Умер человек, который был в какой-то степени моим духовным учителем

Хоть я с ним никогда не общался. Я только читал его книги.
Сначала я поставлю текст написанный в память о Хейфеце:

Сидел за Бродского

28.11.2019

Умер писатель и диссидент Михаил Хейфец. В 1974-м – за так и не опубликованное предисловие к книге Бродского – он был сослан в советские лагеря строгого режима. Выйдя на свободу, он тут же уехал в Израиль, где издал десятки книг и статей.

Он родился в январе 1934 года в Ленинграде. Закончив педагогический институт имени Герцена, стал преподавать в школе – вел в старших классах литературу и историю. Через 10 лет учительской практики Хейфец начал писать научные статьи, которые с готовностью печатали в журналах. Большинство его очерков были посвящены истории народовольческого движения в России – по словам Хейфеца, это позволяло зарыться в архивы и уйти от повседневности.



Вскоре ему как эксперту предложили писать пьесы и сценарии – по нескольким из них «Леннаучфильм» снял фильмы.

«Потом вдруг началась очень странная полоса в моей жизни, – вспоминал Хейфец. – Все, что я писал, я отдавал заказчикам в театры, киностудии, издательства. У меня принимали товар, платили сто процентов по договору – но ничего не выходило, все складывалось на полку. Это был бредовый гуманизм советской власти, которая кормит мою семью, ничего не требуя взамен! Я стал подрабатывать внутренними рецензиями. Володька Марамзин знал об этом, он и предложил мне написать рецензию на собрание Бродского».

Владимир Марамзин, урожденный Кацнельсон, до 1965 года работал инженером. В 1962-м он начал публиковать свои прозаические произведения и вошел в литературную группу «Горожане» наряду с писателями Борисом Вахтиным, Владимиром Губиным и Игорем Ефимовым. Какое-то время они распространяли в самиздате сборники «Горожане» со своими же произведениями. А в 1973 году Марамзину пришла идея собрать все, что написал Бродский, уже как год находившийся в Штатах, и выпустить это в самиздате. В течение нескольких недель было собрано материала на пять томов.

«Три тома “настоящей” поэзии, а остальное – стихи на случай, детские стихи, – рассказывал Хейфец. – И я стал писать. Когда впервые в жизни пишешь, зная, что нет над тобой редактора, нет цензора, ты пишешь свободно, рука разгуливается – тем более что нетрудно представить, как я относился к людям, посадившим поэта только за его стихи».

Статья Хейфеца называлась «Иосиф Бродский и наше поколение». В том числе там разбирались и причины показательного суда над Бродским. С особым акцентом на то, что Бродский – поэт неполитический. «Он мне сам говорил: “Советская власть – мелкий факт в мировой истории, почему поэт должен им заниматься?”», – писал Хейфец. И дальше делал вывод: партийная советская номенклатура ненавидела поэта как раз за то, что он ею совсем не интересовался.

В рецензии подробно анализировался и римский цикл стихов Бродского. По мнению Хейфеца, этот период в творчестве поэта был неразрывно связан с вводом советских войск в Чехословакию в 1968 году. «Ход моих рассуждений был таков: после оккупации Чехословакии в окружавшем Бродского обществе рухнула или, вернее сказать, растворилась стержневая коммунистическая идеология, – вспоминал Хейфец. – В коммунизме имелась своя внутренняя логика и этика. Оккупация же малой коммунистической страны коммунистической империей являлась феноменом, никак не укладывавшимся в эту этику. Акцию такого сорта идеология вынести, не сломавшись, не могла – ни при какой погоде! После 1968 года в СССР осталась жить голая имперская идея захвата и покорения чужих народов – в незамутненно-державном виде. Бродскому, естественно, дела не было ни до коммунизма, ни до империальности, но поэт не мог не ощутить глубинный сдвиг в обществе, в коем жил Орган мира сего».

Именно этот фрагмент, посвященный Чехословакии, следствие позже и предъявит Хейфецу – как однозначное доказательство его антисоветской деятельности. Легко предугадал такой ход событий и Марамзин, как только первым прочитал рецензию Хейфеца: «Миша, нас всех посадят и культурное начинание будет погублено!» Он посоветовал автору переделать и деполитизировать текст. После нескольких безуспешных попыток изменить текст самостоятельно Хейфец, по его собственным словам, «совершил неосторожный поступок»: «Я стал показывать рукопись знакомым литературоведам и писателям, которые могли дать какой-то совет насчет “переработки”. Сколько-нибудь полезную идею не подсказал никто, но информатор органов среди них нашелся». По мнению Хейфеца, это был сосед по лестничной клетке – прозаик, которого он, не раскрывая имени, всегда называл буквой В.

Среди ознакомившихся с рецензией был и Ефим Эткинд – доктор филологических наук, профессор педагогического института имени Герцена и один из самых авторитетных историков литературы. Эткинду статья понравилась, тем не менее он все-таки написал на листке несколько своих возражений. Этот листок, прикрепленный к тексту рецензии, был найден при обыске у Хейфеца. Дело в том, что Марамзин, не дождавшись исправлений, заказал новое предисловие. Узнав об этом, Хейфец положил текст статьи в архивный ящик письменного стола и забыл о нем.

Вспомнить о тексте пришлось утром 1 апреля 1973 года, когда на порог заявились сотрудники КГБ. «В тот момент я начисто забыл про давнюю статью о Бродском, – вспоминал Хейфец. – Ну лежит что-то в архиве. Во-первых, не принята заказчиком, следовательно, документ личного писательского собрания. По меркам того времени – неподсудный феномен. И вообще, я просто забыл, о чем писал полгода назад! Работал много, успел сделать куда более опасную рукопись. Когда гэбисты извлекли из брюха письменного стола “Бродского”, я, правду сказать, забеспокоился, но не о себе, а об Эткинде. Вот – замешал постороннего человека в дело».

Впрочем, Эткинд уже давно раздражал власть: в 1964-м он «неправильно» выступил на суде над Бродским, контактировал с Солженицыным, написал «Открытое письмо молодым евреям, стремящимся в эмиграцию». Все это и было предъявлено ему в рамках дела, заведенного, вообще-то, на Марамзина – как на автора самиздатовского сборника стихотворений Бродского. Эткинд был уволен из института и исключен из Союза писателей СССР. Его книги были изъяты из магазинов и библиотек на 20 лет. Тюремного срока ему все же удалось избежать. Однако лишенный всех способов зарабатывать хоть какие-то деньги, Эткинд эмигрировал во Францию.

На суде всю вину – «за антисоветскую агитацию и пропаганду» – взял на себя Марамзин, сделав официальное заявление, что ни Хейфец, ни Эткинд к собиранию и распространению текстов Бродского отношения не имеют. Сделав все, что требовалось по сценарию следствия, он получил пять лет условно, был освобожден в зале суда и в том же году получил разрешение на выезд во Францию.

Что же касается Хейфеца, то написанное им предисловие – даже при отсутствии доказательств его распространения – было высоко оценено советским судом. Его одного приговорили к реальному сроку: четыре года лишения свободы в лагерях строгого режима и еще два года ссылки после. В процессе следствия Хейфец отказывался признавать себя виновным, а главное – продолжал, как и в тексте своего вступления, называть Бродского «великим поэтом». «Я, вообще, не трусливый человек и мало чего боюсь, но два раза в жизни струсил, – рассказывал Хейфец. – Я женился в 1963 году и буквально через месяц после этого судили Осю Бродского. И я не пошел на суд, я струсил, потому что я себя знал, я знал, что если я туда пойду, я могу и не выйти оттуда. И я испугался. Я только что женился. Второй раз – это 1968 год. У меня за девять дней до ввода советских войск родилась дочка, и я не вышел на площадь, как должен был сделать любой нормальный человек. Видимо, эти комплексы мои психологические, что дважды я не вел себя так, как, по моему убеждению, я должен был себя вести, они выплеснулись в ту статью, которая изменила всю мою биографию».

За время тюремного заточения Хейфец написал и смог переправить на волю пять книг. Это была документальная проза: «Место и время», «Украинские силуэты», «Военнопленный секретарь», «Русское поле» и «Путешествие из Дубровлага в Ермак». Сразу после окончания срока ссылки – в 1980-м – Хейфец уехал в Израиль. Сначала работал в Центре по изучению восточноевропейского еврейства при Иерусалимском университете, потом – обозревателем израильской газеты «Вести». Писать он никогда не бросал: до 2000 года в Израиле были изданы семь его книг, среди которых – «Глядя из Иерусалим», «Цареубийство в 1918 году» и «Воспоминаний грустный свиток». В 2000 году в Харькове вышло большое трехтомное собрание сочинений Хейфеца – «Избранное». Последние же годы он посвятил исследованию творчества философа Ханны Арендт, написав по итогам две книги – «Ханна Арендт судит XX век» и «Условия, на которых человеку дана жизнь на Земле». В январе Михаилу Хейфецу исполнилось бы 86 лет.




А теперь добавлю несколько слов от себя:

Михаил Хейфец лично для меня был сначала автором "Повести о Клеточникове". Он её написал до начала своей деятельности, которая привела его в лагерь.
Это была середина шестидесятых, я тогда очень увлекался историей террористов-народовольцев. Но я тогда их не считал террористами, а считал настоящими героями.
И много раз перечитывал "Нетерпение" Трифонова. Там наиболее полно показаны портреты народовольцев.
Но спустя год-два, вторая книжка о нардовольце Клеточникове меня временно отвлекла от Трифонова. Клеточников был секретарем в "Третьем Отделении" и два года подряд был успешным шпионом народовольцев.
Эта книжка и сейчас интересна и актуальна, как любая книжка про реальных шпионов.
Но потом уже в "Самиздате" я прочел мемуары Хейфеца, которые он написал во время и после отсидки.
Они назывались "Место и время. Русское поле".
И именно там я прочел одно из самых сильных описаний целой прослойки евреев, той прослойки, которая мне самому не нравилась, но эти люди существовали во все века диаспоры и были очень влиятельны в самых разных странах.
Меня в этом описании поразило то, что Хейфец отобразил именно мои мысли о евреях, стремящихся во власть в тех странах, где они - ничтожное меньшинство.
Этот отрывок я процитирую. Он очень укрепил мои взгляды на проблему. И я был за это благодарен Хейфецу.



Евреи, как мне кажется, страдают эгоцентризмом, они часто не умеют (и даже не желают уметь) посмотреть на себя глазами других народов. Поэтому, случается, они искренне считают себя благодетелями других народов или людей и весьма удивляются, встречая вдруг в ответ ненависть, и привычно относят ее за счет «неизбежно­го» антисемитизма.
Между тем, такая ненависть часто объясняется проще: евреи приглашались в ту или иную страну, чтобы быть «людьми короля», они — лезвие того оружия, которым правители кроили свой народ. Не в этом ли смысл библейской истории об Иосифе, который зани­мал «великую» должность и был «мудрецом» только в глазах своих земляков, а в глазах египтян он наверняка был негодяем и мучите­лем, закрепостившим свободный народ. И грехи Иосифа надо было искупать потом Моисею, выводившему с великими жертвами народ из египетской диаспоры в землю Израиля.
Конечно, в Советском Союзе антисемитизм резко ослаб за по­следние три с лишним десятилетия — с тех пор, как евреев удалили с партийных, высших советских постов, из карательных органов и т. д. Спасибо, большое спасибо коммунистам за это — они сняли с на­шего народа не только тяжкое моральное бремя, но и способствова­ли его национальному самосознанию, значительно облегчили реаль­ное взаимопонимание с народами этой диаспоры. Но заблуждаться все же не следует и сейчас: евреи все еще — «люди короля», все еще используются как лезвие, сами ограничения — собственно, рычаги для того, чтобы поставить их в это положение. И пока это так — антисемитизм неизбежен.


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments