dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Categories:

И о книгах

Я возвращаюсь к Гарри Кемельману, писателю, о котором уже писал,

https://dandorfman.livejournal.com/1900430.html

но на этот раз конкретная книга, вернее два отрывка из неё.
Это первая книга цикла, «В пятницу Рабби долго спал»:
Предлагаю вам два отрывка из этой книги.

Первый - разговор раввина и начальника полиции о разнице между христианами и евреями.
Второй - о том, как осторожно делается политика в Америке даже на уровне небольшого города.

Первый отрывок, для тех, кто интересуется вопросами религии, но не Веры.
Второй, для тех кто интересуется тонкостями американской политики.
Но оба отрывка - для умных людей, надеюсь, что таковых среди моих френдов - большинство.





— Разве священник настолько лучше любого из вас? — спросил раввин.
— Обычно священник — славный малый. Большинство профанов отсеивается в ходе отбора. Конечно, и среди духовенства попадаются первостатейные дураки, но дело не в них, а в том, что, если вам нужна дисциплина, значит, нужен и человек, чей авторитет вне всякого сомнения.
— Полагаю, в этом и заключается разница между двумя системами, рассудил раввин. — Мы поощряем сомнения и вопросы.
— Даже в том, что касается веры?
— Вера требует от нас совсем немногого. Признать существование всемогущего, всеведущего и вездесущего господа. Но даже эту малость не возбраняется подвергать сомнению. Мы лишь считаем, что эти сомнения никуда не приводят. Однако в нашей вере не существует постулатов, под которыми обязаны подписываться все. Например, когда меня посвящали в духовный сан, я не отвечал ни на какие вопросы о своих убеждениях и не приносил никаких клятв.
— Вы хотите сказать, что так и не посвящены?
— Лишь в той мере, в какой сам считаю себя посвященным.
— Чем же тогда вы отличаетесь от вашей паствы?
Раввин рассмеялся.
— Во-первых, они — не моя паства, хотя бы в том смысле, что они не находятся под моей опекой, и я не отвечаю перед богом за их безопасность и поведение. По сути дела, у меня нет никаких обязанностей и льгот, которых не имеет любой мой прихожанин мужеска пола старше тринадцати лет. Считается, что я отличаюсь от прихожан лишь постольку, поскольку якобы лучше знаю закон и нашу традицию. Вот и все.
— Но вы возглавляете молебны… — Лэниган умолк, увидев, как гость качает головой.
— Это может делать любой взрослый мужчина. Во время службы мы нередко предоставляем эту честь чужаку, которому случится забрести в храм, или прихожанину, нечасто бывающему на богослужениях.
— Но вы благословляете, посещаете недужных, жените, отпеваете…
— Женю, но лишь потому, что уполномочен гражданскими властями. Посещаю больных, но это почетный долг всех людей. Разумеется, я хожу к ним, причем в немалой степени — с легкой руки католических и протестантских священников. Даже благословлять прихожан — задача тех из них, кто ведет свой род от Аарона. Мы заимствовали этот обычай у ортодоксов. В консервативных храмах вроде нашего раввин, благословляющий прихожан, присваивает себе чужую привилегию.
— Теперь я понимаю, что вы имели в виду, когда сказали, что вас нельзя назвать носителем сана, — задумчиво проговорил Лэниган. Потом ему в голову пришла новая мысль. — Но как же тогда вы держите в узде своих прихожан?
Раввин печально улыбнулся.
— Похоже, это у меня не очень получается.
— Я не это имел в виду. Я говорю не о ваших нынешних затруднениях. Как вам удается уберечь их от греха?
— Вас интересует, как работает система? Полагаю, сообщая каждому чувство ответственности за его действия.
— Свобода воли? У нас это тоже есть.
— Конечно. Только наша свобода воли немного другая. В вашей вере свобода воли сочетается с помощью оступившимся. У вас есть священники, внемлющие исповедям и отпускающие грехи. Вы имеете целый сонм святых, заступников за грешника. Наконец, у вас есть Чистилище, нечто вроде второго шанса. Можно добавить, что к вашим услугам рай и ад, которые помогают исправлять ошибки в земной жизни. У евреев второго шанса нет. Добрые дела мы должны вершить на земле, в этой жизни. А поскольку никто не делит с нами эту ношу и не вступается за нас, мы должны делать все сами.
— Разве евреи не верят в рай и загробную жизнь?
— В общем, нет, — ответил раввин. — Разумеется, наша вера поддавалась внешним влияниям, как и ваша. В нашей истории бывали времена, когда идея загробной жизни пускала корни, но даже тогда мы понимали её по-своему. Загробная жизнь для нас — это земная жизнь наших детей, наше наследие и людская память о нас.
— Стало быть, если в земной жизни человек процветает, богатеет и веселится, но при этом творит зло, оно сходит ему с рук? — подала голос миссис Лэниган.
Раввин повернулся к ней, гадая, не вызван ли её вопрос каким-то личными переживаниями.
— Это спорно, — задумчиво проговорил он. — Неизвестно, может ли хоть что-то сойти с рук мыслящему существу. Тем не менее, всем религиям приходится биться с этой задачкой. Как хорошему человеку воздается за страдания? Какую кару несет процветающий негодяй? Восточные религии предлагают людям переселение душ. Дурной, но процветающий человек заслужил благоденствие тем, что был добродетелен в прошлой жизни, а наказание за грехи понесет в следующей. Христианская церковь предоставляет выбор между раем и адом, — раввин задумался и коротко кивнул. — Оба решения весьма неплохи, надо только уверовать в них. Но мы не можем. Наша точка зрения изложена в книге Иова, вот почему она включена в Библию. Иов испытывает незаслуженные страдания, но нигде нет ни намека на воздаяние в следующей жизни. Мучения добрых людей — одно из житейских испытаний. Хорошего человека огонь обжигает так же безжалостно и жестоко, как мерзавца.
— Тогда зачем стараться быть хорошим? — спросила миссис Лэниган.
— Затем, что добродетель несет в себе воздаяние, а грех — возмездие. Затем, что зло всегда мелко, ничтожно, подло и развратно. В нашей жизни оно представляет ту её часть, которая растрачена зря и безвозвратно испорчена.
Обращаясь к Хью Лэнигану, раввин говорил будничным тоном, но, когда он повернулся к миссис Лэниган, речь его сделалась торжественной, возвышенной, почти как во время проповеди.

****

Карл Макомбер, председатель городского совета Барнардз-Кроссинг, был прирожденным паникером. Этот высокий, тощий и седовласый муж сорок лет варился в котле городской политики и два десятилетия входил в совет. Получал он двести пятьдесят долларов в год, на полсотни больше, чем рядовые члены, но, разумеется, это вознаграждение было совершенно несообразно его труду и затратам сил на исполнение председательских обязанностей, которые заключались в присутствии на заседаниях совета. Три часа еженедельно, если не больше, да ещё многие десятки часов, посвящаемых налаживанию городского хозяйства. И сумасшедшие избирательные кампании раз в два года. Если, конечно, он хотел быть переизбранным.
Разумеется, пристрастие Карла к политике наносило урон его предпринимательской деятельности (он владел маленькой галантерейной лавочкой). Всякий раз, когда приближались выборы, Макомбер подолгу спорил с женой, убеждая её, что должен вновь выдвинуть свою кандидатуру. По его словам, эти дебаты были самой трудной схваткой во всей предвыборной борьбе.
— Но, Марта, я просто обязан войти в совет. Ведь будет решаться вопрос об имении Доллопа. Только я знаю об этом деле все, больше никто. Если бы Джонни Райт выдвинул свою кандидатуру, я не стал бы лезть в политику, но он уезжает зимовать во Флориду. Он вел переговоры с наследниками в пятьдесят втором году, он и я. И, если я сейчас умою руки, даже подумать страшно, во что это обойдется нашему городу.
А до имения была новая школа. А до школы — новое здание санэпидемстанции, а ещё раньше — вопрос об оплате труда городских служащих. Или что-нибудь другое. Иногда Карл сам себе удивлялся. Дух несгибаемого янки не давал ему признаться в таком сентиментальном чувстве, как любовь к родному городку, поэтому Карл убеждал себя, что ему просто нравится быть в центре событий, знать, что происходит вокруг. И что держать руку на пульсе — его долг, коль скоро он справляется с работой лучше, чем любой другой кандидат.
Управление городом не сводится к решению текущих вопросов. Если затруднение возникло, значит, устранять его уже поздно. Надо предвидеть и уметь упреждать любые сложности. Сейчас на повестке дня раввин Смолл и это "храмовое убийство", как его окрестили газетчики. Но Карлу не хотелось обсуждать это дело на очередном заседании совета, тем паче что для решения хватило бы и простого большинства в один голос.
Он позвонил Хиберу Ньюту и Джорджу Коллинзу, старшим членам совета, имевшим почти такой же большой стаж, как и сам Карл, и пригласил их к себе. И вот они сидят в гостиной Карла, потягивают чай со льдом и жуют домашнее печенье, принесенное Мартой Макомбер.
Немного порассуждав о погоде, делах и политике в масштабах страны, Карл Макомбер решил, что пора завести речь о главном.
— Я позвал вас, чтобы поговорить об этом храме в Чилтоне, — начал он. — Я обеспокоен. Позавчера я провел вечер в «Кубрике», послушал, что там говорят, и мне это не понравилось. Я сидел в кабинке, и меня не видели, но в зале были завсегдатаи, тянули пиво и слушали главным образом собственные речи. А содержание речей сводилось к тому, что раввин — убийца, но полиция ничего не делает, поскольку получила мзду от евреев. Что Хью Лэниган и раввин — закадычные приятели и ходят друг к другу в гости.
— Наверное, больше всех вещал Баз Эпплбери? — предположил Джордж Коллинз, общительный и улыбчивый человек. — Третьего дня он приходил ко мне составлять смету малярных работ и тоже распинался насчет раввина. Разумеется, я поднял его на смех и обозвал дурнем.
— Да, это был Эпплбери, — подтвердил Макомбер. — Но там сидели ещё трое или четверо, и, похоже, между ними царило полное согласие.
— И что тебя тревожит, Карл? — спросил Хибер Ньют, суетливый раздражительный человечек, всегда готовый вспылить по любому поводу. Кожа на его лысом черепе казалась туго натянутой, на темени билась толстая вена. — Черт возьми, не стоит обращать внимание на таких типов.
Похоже, Хибер злился, потому что его пригласили на обсуждение столь маловажного вопроса.
— Ты неправ, Хибер. Дело не в чокнутом Эпплбери, а в том, что остальные, похоже, считали его доводы вполне разумными. Пересуды множатся, и это чревато опасностью.
— Едва ли ты можешь что-то с этим поделать, Карл, — рассудил Коллинз. — Разве что последовать моему примеру и тоже обозвать Эпплбери дурнем.
— Похоже, пользы от твоего эпитета было немного, — кисло заметил Ньют. — Но тебя тревожит что-то еще, Карл. Не такой ты человек, чтобы Эпплбери и иже с ним могли довести тебя до ручки. Говори, в чем дело.
— Да, болтает не только Эпплбери. Покупатели в моей лавке тоже судачат, и мне это не нравится. Когда замели Бронштейна, разговоры малость поутихли, но после того, как его выпустили, возобновились и сделались ещё громче, чем были вначале. В общем и целом смысл их сводится к тому, что, если убийца не Бронштейн, значит, девицу уделал раввин, но его не трогают, потому что он водит дружбу с Хью Лэниганом.
— Хью — легавый до мозга костей, — заявил Ньют. — Он бы и родного сына арестовал, будь тот виновен.
— Разве не раввин добился освобождения Бронштейна? — спросил Коллинз.
— Да, он, только люди об этом не знают.
— Все утрясется, как только поймают настоящего убийцу, — сказал Коллинз.
— Откуда ты знаешь, что им окажется не раввин? — сердито спросил Ньют.
— Если уж на то пошло, они могут и вовсе не найти душегуба, — вставил Макомбер. — Мало ли нераскрытых убийств? А мы тем временем терпим ущерб.
— Какой ущерб? — спросил Коллинз.
— Может вспыхнуть вражда. Евреи — народ чувствительный и заводной, а речь идет об их раввине.
— Что ж, это плохо, но я не вижу причин гладить их по шерстке только потому, что они чувствительные, — заявил Ньют.
— В Барнардз-Кроссинг три с лишним сотни еврейских семей, — сказал Макомбер. — Поскольку большинство их проживает в Чилтоне, рыночная стоимость домов в том районе возросла в среднем до двадцати тысяч в сегодняшних ценах. Горсовет оценивает эту недвижимость в половину её рыночной стоимости. Десять тысяч за дом. Помножить на триста, получится три миллиона долларов. А налог с трех миллионов — это вам не фунт изюма.
— Ну и что? Уедут евреи, приедут христиане, — рассудил Ньют. — По мне так все едино.
— Ты ведь недолюбливаешь евреев, верно, Хибер? — спросил Макомбер.
— Не сказал бы, что в восторге от них.
— А как насчет католиков и цветных?
— Этих я тоже не особо жалую.
— А янки? — с усмешкой ввернул Коллинз.
— Та же история, — ответил за Ньюта Макомбер и тоже ухмыльнулся. — А все потому, что он и сам янки. Мы, янки, никого не любим, даже друг дружку. Но выказываем терпимость ко всякому роду-племени.
Тут уж и сам Ньют не выдержал и рассмеялся.
— То-то и оно, — продолжал Макомбер. — Вот почему я пригласил вас сегодня. Я тут размышлял о Барнардз-Кроссинг, о том, как он изменился за последние пятнадцать-двадцать лет. Наши школы не хуже любых других школ в штате. У нас есть библиотека, которая лучше многих библиотек в маленьких городках. Мы построили новую больницу, проложили мили и мили канализационных труб, вымостили улицы. За эти пятнадцать лет город не только разросся, но и стал лучше. И все это — заслуга жителей Чилтона, сиречь евреев и христиан. Не впадайте в самообман. Чилтонские христиане не чета нам, обитателям Старого Города. Они похожи на своих еврейских соседей куда больше, чем на нас. Это молодые служащие, ученые, инженеры. Короче, профессионалы. У всех есть дипломы. У всех образованные жены, а дети наверняка поступят в колледжи. А знаете, почему они здесь поселились?
— Потому, — сердито ответил Ньют, — что отсюда полчаса езды до Бостона, а летом можно купаться в океане.
— На побережье есть и другие городки, но ни один из них не переживает такого расцвета, как наш. И у нас — самые низкие налоги, — невозмутимо продолжал Макомбер. — Нет, думаю, дело в другом. Возможно, в духе Жана-Пьера Бернара, этого старого нечестивца, который был первым здешним поселенцем. В его наследии. Когда в Сейлеме началась охота на ведьм, многие женщины бежали сюда, и наши горожане укрыли их. Здесь у нас никогда не было охоты на ведьм, и я не хочу, чтобы она началась теперь.
— Что-то случилось, — сказал Коллинз. — Что-то определенное. И это тревожит тебя. Дело не в воплях База Эпплбери и не в пересудах твоих покупателей. Ты никогда не обращал внимания на досужую болтовню. Что же произошло, Карл?
Макомбер кивнул.
— Ладно. Телефонные звонки. Поздно ночью звонят всякие чокнутые. Эл Бекер, владелец автосалона, приходил ко мне узнать, не хотим ли мы заказать новую полицейскую машину. Так он сказал, но в ходе беседы сообщил мне, что президенту храма Вассерману и известному вам Эйбу Кассону звонят какие-то люди. Я спрашивал Хью, но он ничего об этом не слышал. Впрочем, он не удивился бы, узнав, что звонят и раввину.
— Тут мы ничего не можем

поделать, Карл, — сказал Ньют.
— Не знаю, не знаю. Если мы, члены совета, дадим нашим горожанам понять, что никоим образом не одобряем таких поступков, это может сослужить добрую службу. А поскольку весь сыр-бор из-за раввина, хотя, по-моему, Эпплбери просто прицепился к нему в надежде набить себе цену, то я подумал: а не воспользоваться ли нам тем дурацким постановлением, которое пару лет назад приняла торговая палата? В нем говорится, что в первый день регаты священник должен благословлять все парусники. Отличный способ показать, что мы осуждаем эту травлю. Три года назад лодки благословлял монсеньор О' Брайен, в позапрошлом году — доктор Скиннер…
— В прошлом — пастор Мюллер, — подхватил Коллинз.
— Верно. Два протестанта и один католик. Давайте объявим, что в этом году лодки будет напутствовать раввин Смолл. Как вам такая идея?
— Черт возьми, Карл, так не годится. У евреев даже яхт-клуба нет. В клубе «Аргонавты» большинство составляют католики, вот почему они пригласили монсеньора О' Брайена. В «Северном» и «Атлантическом» ни одного католика, а евреев и того меньше. Они не согласятся. Там и монсеньора-то не хотели принимать.
— Городские власти оказывают яхт-клубам большую помощь, — ответил Макомбер. — И, если их члены узнают, что горсовет единодушно поддержал раввина, им придется согласиться.
— Проклятье! — воскликнул Ньют. — Но ведь просить раввина благословить их лодки — это все равно что звать его крестить детей христиан. Так не годится.
— Почему это не годится? Кто благословлял яхты до принятия постановления торговой палаты?
— Никто.
— Вот именно. Значит, яхтам это благословение без надобности. Я что-то не заметил, чтобы после принятия постановления они стали быстрее приходить к финишу. На худой конец люди скажут, что благословение раввина оказалось бесполезным. Лично я считаю, что так оно и будет. Раввин, пастор, монсеньор — не все ли равно? Но едва ли кто-нибудь заявит, что напутствие раввина снизило ходкость этих посудин.
— Ну, ладно, ладно, — сдался Ньют. — Что, по-твоему, мы должны сделать?
— Ничего, Хибер, ровным счетом ничего. Я отправлюсь к раввину и передам наше приглашение, а вы просто поддержите меня, если остальные члены совета начнут брыкаться.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments