dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Про Таню и Наташу и странные фантазии Вадима Ольшевского

БРОДСКИЙ И СЭЛИНДЖЕР.

Image may contain: 2 people
Ольшевский Вадим


Когда наши бостонские русские пенсионеры вызывают скорую помощь, они всегда просят отвезти их в больницу Бэ...т Исраэль. На 330 Бруклайн авеню, при Гарварде. Хорошая больница. Тут всё как в конвейере, все бегут, мониторы везде пикают, капельницу меняют, как в Grey’s Anatomy. Тут тебе за час все анализы сделают, кардиограмму, рентген грудной клетки, и анализ крови на инфаркт.

У меня много уже немолодых родственников, и я их часто в Бэт Исраэль вожу. Или с сердцем, или с давлением. Так что - привычное место уже давно. Длинный ряд палат, и в каждой на кровати лежит обвешанный кучей датчиков и проводов человек. Пятнадцать палат до туалета, так что пока туда дойдешь, ты увидишь пятнадцать лиц, пятнадцать пар глаз, и пятнадцать пикающих мониторов. Одни больные смотрят на тебя из-под своих электрокардиографических кривых молча, с грустью, а некоторые, наоборот, как ни в чем ни бывало улыбаются и рукой тебе машут.
- Хай! – говорят.

Однажды, проходя по этому коридору в туалет, я услышал, что в одной из палат говорят по-русски, там было почему-то две кровати. Я замедлил ход и осторожно туда заглянул. На стене, на белой доске было написано красным фломастером Ta-ni-a & Na-ta-sha, по слогам. Чтобы эти сложные имена по-английски легче читать было. Тане и Наташе было лет под семьдесят примерно. Они не обратили на меня никакого внимания, и продолжали оживленно болтать.

- Прикольно, - говорила одна из них, видимо, Таня. – Меня сюда каждые две недели возят, а я вас здесь еще ни разу не видела. Прикольно.
- Да и я тут последнее время не так, чтобы уж очень редкая гостья, - ответила Наташа. – Действительно, непонятно. Просто нарушение законов теории вероятностей какое-то.
Я сделал еще несколько шагов в направлении туалета, но, услышав о чем говорят Таня и Наташа, остановился. И стал подслушивать. Интересно же.
- Вы, конечно, слышали о таком поэте Бродском? – спросила Таня Наташу. – Иосиф Бродский, да знаете, конечно! О нем сейчас везде, и по телевизору, и в интернете. Ему еще премию Нобелевскую дали.
- Конечно, слышала, - ответила Наташа, видимо, улыбнувшись.
- А я была с ним лично знакома! – заявила Таня. – Представляете? Лично!
- Я с Иосифом тоже где-то в гостях пересекалась, - ответила Наташа. – Но никогда не разговаривала. Боялась к нему даже подойти.
- А чего бояться-то? – воскликнула Таня. – Вот вечно мы так всегда, русские. Всего боимся. А надо как американцы, ничего не бояться и подходить! И сразу брать быка за рога!
- Расскажите о Бродском, - попросила Наташа.
- Я тогда только в Америку приехала, - с готовностью начала Таня. – Убежала от большой любви. Взяла билет Ростов-на-Дону-Бостон и прилетела. К Дашке свалилась на голову, как дождь, вся в слезах. Даша тоже наша, из ростовских, мы с ней в кулинарном вместе учились. А потом еще в столовке сто лет вместе работали.
-Приехала, - продолжала Таня. - А тут – Бостон. Что делать? Без копейки в кармане, без языка… Ну, пошла пока в русский продовольственный работать, на кэш. По туристической-то кто тебя на зарплату возьмет, с бенефитами? Причем, что интересно, по лицу мужчины всегда можно определить, женатый он или нет. Ну если кольцо на пальце, то это понятно. А вот если даже без кольца, но он со списком продуктов в магазин приходит, то тоже ясное дело. Я этих женатиков со списками ненавидела прямо. Ты десять часов на ногах, пашешь как мама Карло, а тут на него надо время терять. Крутиться перед ним почем зря. Ну, ладно.
- И вот, - продолжала Таня. - Тут Дашка моя, она в одной семье тогда убиралась и помогала им по хозяйству. Это когда к ним гости приходили. Тут Дашка мне и говорит, слушай, к Вистопляцким моим опять Бродский на выходные приезжает. Иди к ним вместо меня готовить и на стол накрывать? А то, - говорит, - ко мне Бродский всегда пристает, надоело. Ну, семьдесят пять долларов, конечно пошла. Главное, иду, а кто такой Бродский не знаю. Это сейчас о нем все только и говорят! В нашем детском садике для пенсионеров. А тогда… Ну, Бродский и Бродский. Мне-то что?
- К Вистопляцким Бродский раз в полгода приезжает, - это мне Дашка моя объясняет. – Из Нью-Йорка своего. Приезжает, и всегда меня домогается, достал уже. Не понимает человек с первого слова!
- Ну, - продолжала Таня. - Я тогда пошла и в библиотеке на Бикон-стрит книгу взяла. Предисловие посмотрела, узнала, что Нобелевская премия. Стихи тоже почитала. Хорошие. Нобелевскую премию за просто так никому не дают.
- А там, - продолжала Таня. – Там, уже у Вистопляцких, я смотрю, а они все прямо носятся по дому. Бродский приезжает! Бродский приезжает! Икра, салат оливье, селедка под шубой. Я пашу как мама Карло. Ну, что, семьдесят пять долларов – деньги хорошие. Особенно по тем временам. Бродскому, кстати, мой оливье потом очень понравился. Он сразу ко мне подошел тихонько, когда никто не видел, и говорит,
- Дарья! Во всем Нью-Йорке на найти такого оливье, как у вас. Вы – чудо!
Это он даже не заметил, что я – не Дашка. Мужикам все бабы смазливые на одно лицо. У них одно на уме.
А на следующий день, после завтрака уже, Вистопляцкие пошли на работу.
– Пойди погуляй по городу! – это они Бродскому.
- Я лучше дома посижу, - это он им. – Поработаю немного.
А сам на меня смотрит. Но – садится за столик и блокнот открывает. У них там, у Вистопляцких этих, был его столик. Они его специально для Бродского купили. И никого другого за этот столик не пускали. Сейчас этот столик можно продать за сумасшедшие деньги, наверное. Только Вистопляцкие за дверь, как Бродский от своего столика сразу ко мне. И – на колени!
- Дарья! – говорит. Так смешно, не замечает, что я – не Дашка.
– Свет моей жизни! - это он мне. – Грех мой, душа моя!
А я его, главное, слушаю, слушаю, а сама себе думаю, – Дашка меня убьет! Точно убьет потом!
- Вот такая история! – заключила Таня. – Лично знакома была!

- А вы, вы были знакомы с кем-то из писателей? – спросила Таня Наташу после паузы.

- Я об этом редко кому рассказываю, - ответила Наташа, тоже после паузы. – Но для вас сделаю исключение. Почему не вспомнить? Тем более, пока мы здесь, пока они нас наверх еще не перевели.
- Так вот, - сказала Наташа. - Об этом мало кто знает, но я какое-то время близко общалась с Сэлинджером.
- Это с каким Сэлинджером? – спросила Таня. – Это тот Сэлинджер, о котором у нас в детском садике для пенсионеров все говорят? Который умер недавно?
- Да, - сухо ответила Наташа. – Это тот.
- А где вы с ним познакомились? – спросила Даша. – Тоже у русских у наших где-то?
- Я написала ему письмо, - ответила Наташа. – На первом курсе. Я тогда молодая была, не знала ничего толком. Устроилась в книжный магазин у нас в Бостоне. Подрабатывать во вторую смену, после лекций. В магазин международной книги. Там у них в объявлении было написано, что надо знать два иностранных языка, и один из них – монгольский. Ну, кроме английского и немецкого, я говорю по-русски, конечно, и по-украински немного. Для них это ведь тоже иностранные языки. Монгольского не знала совсем, но все равно подала заявление. На что-то надеялась, работы же тогда совсем не было, кризис. А потом уже, на интервью, они мне дали книгу на монгольском прочитать вслух. И я прочитала легко, алфавит же у монголов – наша кириллица. И меня приняли.
- Одной из первых книг, которые я в магазине прочитала, - рассказывала Наташа, - была его «Catcher in the rye». Над пропастью во ржи. Я ничего не слышала об авторе раньше, но книга мне так понравилась, что я взяла адрес у хозяина магазина. Почтовый ящик где-то в Винзоре, в Вермонте, до востребования. Я потом это свое самое первое ему письмо много раз перечитывала, у меня вся наша переписка хранится. Он мне писал каждый день. Это мое первое письмо было таким наивным, я его сейчас читаю, и каждый раз думаю, почему? Почему он выбрал меня? Почему ответил? Я же ему просто написала, что у него во всей книге только две маленькие девочки вызывают у читателя симпатию. Фиби, сестра Холдена, и Салли. Фиби Колфилд и Салли Хейс. Две маленькие девочки. И еще Джейн Галлахер, конечно. Три.
- А через три дня, - рассказывала Наташа. – Через три дня пришел ответ в оранжевом конверте. Короткая записка, и маленький оранжевый билет на автобус Бостон-Виндзор. Из плотного картона. Он писал, что встретит меня на ступеньках у почты в Виндзоре.
- Когда я из автобуса вышла, - рассказывала Наташа, - он уже стоял напротив, у почты красной кирпичной, через дорогу. Ждал. Высокий очень. Автобус уехал, я стою на остановке одна, с сумкой нелепой своей, и тоже ему вовсю машу через улицу. А он не пошел направо, к переходу, он перепрыгнул через парапет, и ко мне прямиком. У меня эта сцена до сих пор перед глазами стоит. Первая встреча, он такой худой, высокий, выше чем я ожидала, и как он через парапет перепрыгивает. И улицу в неположенном месте ко мне по асфальту в трещинах перебегает.
- Сели в его джип армейский, - рассказывала Наташа дальше, - и поехали к нему в Корниш. Джип открытый, трясет, ветер в лицо, он говорит что-то, шутит, а я ни слова вымолвить не могу. Стесняюсь его очень.
- А через пять минут, когда сквозь крытый мост из Вермонта в его Нью-Гэмпшир проезжали, - рассказывала Наташа. – Когда из темного тоннеля выехали, свет был таким ярким, что я даже на мгновение ослепла. Огромное солнце внезапно вспыхнуло перед глазами, и полетело мне в глаза со скоростью трехсот тысяч километров в секунду. И все вдруг стало в порядке вещей, я еду с ним, мы смеемся и болтаем ни о чем совершенно. Он гонит свой джип, как ненормальный, как мальчишка, со скоростью 100 километров час, по узким лесным дорогам. Мои волосы развеваются, я хохочу. И нет ни Бостона, ни директора магазина, ни преподавателя греческого в университете. Только лес, асфальт, деревья, и солнце. И его дом. И два оранжевых пластиковых стула под деревом над оврагом. И мы сидим на этих стульях, пьем кофе и молча смотрим на гору Аскутни вдалеке. Смотрим на всю эту красоту, и он вдруг поворачивается ко мне и говорит,
- Представляешь, ничего этого на самом деле нет, это иллюзия. Нет ни тебя, ни меня, ни горы Аскутни. Представляешь?
А потом мы едем в немецкую закусочную неподалеку, заказываем венские сосиски и кислую капусту сауеркрат. И хохочем, и говорим зачем-то не по-английски, а по-немецки. Шутки ради.
А потом, ночью уже, он делает нам попкорн, у него на кухне машина для попкорна настоящая, как в кинотеатрах, большая, красная, сверкающая. А потом он заряжает кинопроектор, и мы всю ночь смотрим фильмы, один за другим. Проектор стрекочет, мы смотрим «Сержанта Йорка». Его любимый, с Гэри Купером. Видеомагнитофонов тогда не было, не придумали еще, а у него – огромная библиотека бобин в металлических коробках. Я хотела, чтобы он зарядил «Жижи», французский, с Лесли Карон. Про маленькую девочку. Но он почему-то нахмурился, и не захотел его вместе со мной смотреть. Сделал нам еще попкорна и зарядил «Потерянный горизонт» Фрэнка Капры, про Шамбалу.
- Я ездила к нему в Корниш раз в месяц, - рассказывала Наташа. – А он приезжал в Бостон раз в неделю на выходные. Мы всегда гуляли по Мемориал Драйв, вдоль Чарльз ривер. И разговаривали. Мы усаживались на широкий парапет над рекой, скрестив ноги по-индийски, лицом друг к другу, и смотрели на проносившиеся мимо лодки. В Бостоне все студенты помешаны на академической гребле... Проносятся мимо в своих лодках, и даже не представляют с кем я здесь сижу.
- Он часами говорил о Вивекананде... - продолжала Наташа. - Потом мы ужинали где-то неподалеку. А потом он садился в свой джип и уезжал к себе в Нью Гэмпшир. Ко мне никогда не заходил.
- Стандартный прием, - прокомментировала Таня. – Маскировался. Влюблял в себя. Скрывал намерения.
- За те три месяца, - рассказывала Наташа, не обращая внимания на Танины слова, - я от него узнала больше, чем потом за четыре года в университете. Я приняла его любимые книги, его любимую еду, его интерес к востоку. Он меня слепил, по своему образу и подобию. Каждое утро, только проснувшись, я произносила несколько строк из Гиты. Как он.
- А через три месяца, - продолжала Наташа. – Во время прогулки, он вдруг свернул с Мемориал Драйв на мост Лонгфелло. Через реку. И там уже, на самой середине моста, облокотившись на парапет, он достал часы и конверт с двумя билетами на самолет. И сказал, что он хочет, чтобы мы сегодня полетели во Флориду. А после Флориды я бросаю университет и переезжаю к нему в Нью-Гэмпшир. И он подарил мне часы. Мужские часы, с огромным циферблатом.
- Классный мужик! – воскликнула Таня. – А ты что?
- Я ему сказала, что для меня все это очень неожиданно, - ответила Наташа. – Что я никогда не думала о нас как о паре. Для меня наше общение были духовным обменом, отношениями между умудренным опытом учителем и талантливой ученицей.
Он кисло улыбнулся.
- А как же университет? – спросила я. - Должна же я получить высшее образование?
- Ты слишком любишь жизнь, - произнес он, глядя сквозь меня стеклянными глазами.
- Да и разница в возрасте огромна, - сказала я ему. - Я бы предпочла, чтобы наши отношения оставались платоническими.
- Так прямо и сказала? – воскликнула Таня. – Ну ты даешь! А он?
- А он сказал, что его это не устраивает, - ответила Наташа. – Повернулся и ушел.
- А ты? – спросила Таня.
- Я вечером села и написала письмо, - сказала Наташа. – Он не ответил. И с тех пор я одна. Вот и все.
- Ну ты даешь! – воскликнула Таня. – Не дать Сэлинджеру! У меня это прямо в голове не укладывается!

Наташа ничего не успела ответить - в их палату, бросив по пути на меня изучающий взгляд, вошли трое врачей. Я застеснялся и продолжил свой путь по коридору.
- Вас выписывают, - успел услышать я, что врачи сказали Тане. – На этот раз ничего страшного, все анализы в норме.
- А вас мы переводим наверх, - сказали они Наташе. – В отделение intensive care. Мы хотим за вами понаблюдать, кажется, у вас инфаркт.

Когда я шел по коридору назад, Наташи в палате уже не было. Таня успела поднять спинку кровати, она сидела прямо и, держа в руках свой айфон, слушала нью-йоркское радио Давидзон и ела яблоко.
- А сейчас - прогноз погоды, - можно было расслышать из коридора мягкий, красивый голос дикторши. - В Нью Йорке солнечно, температура днем 73 градуса по Фаренгейту, ночью – 62 градуса. Расслабьтесь, улыбнитесь и не нервничайте. Живем в прекрасной стране, у всех есть крыша над головой, есть что покушать, никаких проблем. Впрочем, проблемы с покушать могут возникнуть у тех, у кого аллергия на еду, и я передаю микрофон аллергологу клиники Маунт Синай Ксении Ван Винкль, которая нам расскажет, как с этим бороться.
Таня, поймав мой взгляд, помахала мне рукой и улыбнулась широкой американской улыбкой.
- Хааа-ай, - пропела она.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments