dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Categories:

Послушай и вспомни.

 

(Песенник)

Посвящается тем, чья молодость пришлась на СОРОКОВЫЕ.

часть вторая:

Бульвар.

Песня третья:

Эх путь-дорожка.

1952-й. (интродукция)

В пять лет я был безнадёжно влюблён в Милочку Гуральник, которую отдали к фребеличке Кларе Августовне вместе со мной. Мы были ровесниками, оба родились в 1947 году и вместе жили в одной парадной дома номер 71 по Франца Меринга, (бывшей Нежинской).

Дом этот был знаменит руинами во дворе, на месте бывшего флигеля. Назывались эти руины - развалкой. Но руины были старыми, заслуженными, а не обычными, после недавней войны и бомбёжек, как руины театра Красной Армии, зияющие провалами огромных окон напротив, но только по Горького: дом номер 71 стоял на углу Франца Меринга и Горького.

Кстати, об этих обычных руинах:

Благодаря мастерству немецких лётчиков, Одесса обзавелась собственным Театром Оперетты. Труппа театра Красной Армии, не имея крыши над головой, подалась во Львов, а оттуда, в качестве компенсации, начальство переселило в Одессу труппу Львовской оперетты. Для Театра Красной Армии места не было, а для Оперетты одесское начальство помещение почему-то нашло. Странно, что этим вопиющим фактом не заинтересовалились наши славные Органы.

 

Через много лет, уже в семидесятых, в Одессе построили роскошное здание для своей Оперетты, к тому времени гремевшей на весь Союз, как театр Михаила Водяного, исполнителя роли Мишки-Япончика.
Не хочу перегружать текст фотографиями, можете сами взлянуть как выглядит это здание. Вот здесь:


http://today.od.ua/places/81.jpg


Когда я писал эту главу, посмотрел на сайт Театра Оперетты и прочел кое-что о львовском периоде театра. Можете и вы взлянуть:


http://operetta.odessa.net/russian/index.html


Совершенно удивительная история, именно приезжие из Львова стали самым одесским из всех одесских театров.
В том числе и лидер театра - Михаил Водяной.
Одесситами, оказывается, не рождаются. Но... становятся и остаются.

Однако, вернёмся на Франца Меринга 71. Развалку не восстанавливали и не сносили по историко-революционным причинам.

На фронтоне дома висела мемориальная доска, которая с милой непосредственностью объясняла, что именно в этот дом попал снаряд броненосца "Князь Потёмкин-Таврический". Так что развалка была результатом борьбы революционных матросов против царских сатрапов, которые под маской мирных обывателей жили на Нежинской и не ведали, что им предстоит, отвечая за злодеяния режима, погибнуть под развалинами своего нехитрого и вовсе не роскошного жилья.

Удивительно, что одни обстреливали беззащитный город из двенадцатидюймовых орудий. А потом - другие, вместо того, чтобы не афишировать этот, прямо скажем, не очень красящий революционных матросов факт, повесили мемориальную доску о столь выдающемся событии в жизни города Одессы на дом, в который угодил снаряд Потёмкина.

Клара Августовна водила детей гулять на Соборную площадь, которая была совсем рядом. Они шла мимо огромного дома Попудова, имя которого как и много других топонимических названий, одесситы произносили слитно: "домпопудова", "францамеринга", "карламарса".
Я, на правах соседа по парадной, норовил держать за руку именно Милочку при этом выходе в свет. Милочка была крупной девицей, я ей едва доставал до кончика носа, но был уверен, что вскоре подрасту и обгоню ее.
Блажен, кто верует...

Когда Милочка Гуральник, пяти с половиной лет, появлялась на скамейках Соборной площади вместе с фребеличкой и остальными детьми, спешащие мимо прохожие не только мужчины, но и женщины, замедляли шаг.

Впечатление было такое, что все, кроме Милочки, включая Клару Августовну, это только её свита.

Потому что кроха Милочка была потрясающе, неправдоподобно красива. Блондинка, но не с ровными, а кудрявыми волосами. Огромными синими глазами, и идеально высокой дугой бровей над ними.
С грацией в каждом движении, несмотря на, казалось бы, обязательную детскую угловатость в таком нежном возрасте. Точённым носиком, как бы вырезанными на камее ушками и ещё крохотными, но уже яркими и сложенными в правильный бантик губками. Когда даже случайно у проходивших мимо взгляд падал на Милочку, оторваться было сложно. Такой красивой может быть только полукровка, это давно замечено.
Действительно, папа Милочки, Нюма Гуральник, был евреем, а мама Фруза - кубанской казачкой. Фрузу вообще-то во времена её станичной юности звали Фросей - Ефросиньей.
Но еврейская мама Нюмы не могла себе позволить произнести подобное имя. И просто Фрося была переименована в аристократичную Фрузу.

Фруза и Нюма познакомились на фронте. Женился Нюма перед самой войной, его первая жена, Белла, уехала в эвакуацию и там о ней начал заботиться хоть и пожилой, но очень большой начальник. Белла благородно отказалась от офицерского аттестата Нюмы, не скрыв эту заботу от мужа. Детьми Нюма и Белла обзавестись не успели и семейная лодка разбилась о военный быт без жертв.

Никто не утонул.

Нюма, честно говоря, не был сильно огорчён, потому что красавица-казачка полностью овладела его вниманием в перерывах между бомбёжками и стала его ППЖ (походно-полевой женой). Вместе они дошли до Берлина и остались живыми. Войну Нюма кончал в должности командира автобата. И, поэтому, почти всегда из окон квартиры Гуральников я слышал пластинку:


Через реки горы и долины,

Сквозь пожар, огонь, и чёрный дым,

Мы вели машины, объезжая мины,

По путям-дорожкам фронтовым.

 


Эх путь-дорожка фронтовая,

Не страшна нам бомбёжка любая.

Помирать нам рановато,

Есть у нас ещё дома дела.


Путь для нас к Берлину, между прочим,

Был, друзья, нелёгок и не скор,

Шли мы днём и ночью,

Трудно было очень,

Но баранку не бросал шофёр.

Эх путь-дорожка...

 


Может быть отдельным штатским лицам

Эта песня малость невдомек,

Мы ж не позабудем, где бы мы не будем,

Фронтовых изъежденных дорог.

 

Эх путь-дорожка фронтовая,

Не страшна нам бомбёжка любая.

Помирать нам рановато,

Есть у нас ещё дома дела.


Это была песня фронтовых шофёров, которую так любил Нюма.
Именно эта песня стоит в начале главы. Марк Бернес пел на пластинке, которую крутил Нюма. Раз я уже вспомнил Бернеса, то надо вспомнить и другую его песню. Песню гениальную. Правда, звук не очень хороший, но можно слушать ее совсем тихо, тогда помехи не будут мешать. Во всяком случае, картинка видна хорошо.Слова ее я не даю, их все знают:
 


После войны Нюма некоторое время оставался вместе с Фрузой в Германии, не спешил демобилизовываться, чуть побаиваясь строгую одесскую маму.

Наконец, то ли он решился, то ли товарищ Сталин распорядился, но пришлось, сняв китель, вернулся в родную Одессу вместе с новой женой, где его поджидала уцелевшая родня, вернувшаяся из эвакуации и фронтов.

Фрося была конечно неприятным сюрпризом для еврейской родни Нюмы, но неприятность эта частично компенсировалась тем, что она была красива как богиня.

Абсолютно гениальны были лекалы, по которым Творец выкроил изгибы её тела.

Таинственное, яркое сияние исходило от её темно-каштановых волос. Их было там много, что, когда она их распускала после мытья головы и выходила в таком виде на коммунальную кухню, никому из соседей просто некуда было спрятаться от моря Фросиных волос. Впрочем, мужчины прятаться не собирались. Но обычно она заплетала их в косу, толщина которой соперничала с канатами для швартовки флагмана китобойной флотилии "Слава", самого большого, в то время, корабля, приписанного к Одесскому порту.

Казаки себя считают особой нацией, не русскими и не украинцами, а именно казаками. Действительно, внешность казаков и, особенно, казачек подтверждает столь ненаучное мнение. Курносых, широкоскулых, полумонголоидных лиц, которые так часты на Рязанщине или Псковщине, или круглых, простоватых черт лица полтавских девчат в станицах почти нет. Особенно тех, кто примыкают к Кавказу. Там казачки уже больше похожи на черкешенок, но, всё-таки, красивее последних.

Вот и Фрося как бы подтверждала казачью антропологическую обособленность.

У меня нет ее фотографии, но когда я увидал впервые фото Анны Нетребко, поразился сходству.
Вот так она примерно выглядела:



Прямой, тонкий, а не курносый нос, иконистый разлёт зелённых глаз, изгиб бровей, сверкающая молодостью гладкая кожа, тонкая изящная шея, на которой покоилась головка, достойная немедленной лепки Родена или кисти Рафаэля. Смотреть на всё это нормальному мужчине слишком долго было невозможно. Поэтому, хорошо воспитанные мужчины старались перевести взгляд на что-нибудь другое. А плохо воспитанным иногда доставалось по зубам от Нюмы, который тоже был видным собой мужчиной.

Фрося сама была не маленькой, но, даже на каблуках, она смотрела на своего гиганта-мужа, как на радиорупор на столбе.

В 1916 году, когда родился Нюма, несмотря на империалистическую бойню, одесситы питались ещё очень неплохо и дети той поры отличались и хорошим ростом и железным здоровьем. Хилые пошли уже при большевиках.

В отличие от своей жены-казачки, блондином был Нюма. Но блондином необычным. Обычно у блондинов волосы тонкие и прямые. Нёма же был курчавым блондином, с огромной жёсткой копной как бы выгоревших на солнце волос, при этом, похожих на волосы негра. Намного позже мы бы назвали его шевелюру ''а ля Анжела Девис''.

Природа часто выбирает худшее в родителях и совмещает их во внешности детей. То есть, природа отдыхает не только в детях гениев, но и в детях красавцев и красавиц. На этот раз такого не случилось.

Милочка была такой же красивой, высокой и стройной как её мама, но, в довершении всего, кудрявой блондинкой, как папа. И вот, всё это великолепие природы каждый день не давало мне покоя.

Клара Августовна видела, как действует Милочка на её воспитанника. И понимала, что это только начало. Что дитя послевоенной голодухи, (я был тогда меньше большинства сверстников, да и подслеповат чуток), я должен буду подавлять свои чувства к ослепительным красавицам всю оставшуюся жизнь. (Хоть я все-таки не очень их подавлял.)

По вечерам, когда детей забирали, Клара Августовна вспоминала. Она вспоминала своего красавца-мужа, бывшего латышского стрелка, ставшего большим человеком в ГПУ. Ей завидовала вся улица, когда Паккард увозил её мужа на работу. Но тот же Паккард в тридцать восьмом увёз её Яна после обыска и она уже никогда его не увидела.

Кларе Августовне оставили только одну самую крошечную комнатку в роскошной квартире, которую занимал до ареста латышский стрелок, но, слава Богу, не арестовали.

Может помогло то, что она оставила свою девичью фамилию, а не поменяла её на мужнюю?

А мне она сочувствовала. Хоть я всё время что-то отмачивал, то в драку лез, то сбегал, спокойным и тихим ребёнком я быть не желал. Но она старалась не обращать внимания на мои выходки. Понимала, что маленький хулиган хочет привлечь внимание королевы своего сердца. И знала, что не привлечёт.

Милочка, несмотря на свои неполных шесть лет, научилась читать восхищение в глазах и старых и молодых. И решила для себя, что с этим надо что-то делать. Такое понимание приходит очень рано.

Страдания мои прекратились, когда через год наша семья переехала из одной коммуналки на Франца Меринга в другую коммуналку - на Короленко (бывшую Софиевскую), красивую улицу над морем.

Я, конечно, встречал много лет спустя Милочку Гуральник, в Одессе сложно не пересечься ровесникам, но... другие времена-другие песни. Она была всё так же прекрасна, но её красота уже меня не волновала. Так же, как не волнует красота случайно увиденной звезды экрана. Посмотрел фильм и забыл. Потому что это была ЧУЖАЯ красота, к моей жизни уже никакого отношения не имеющая.
 

 

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments