dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Category:

Пелевин - ляпы или прием?



Я на Кейп-Коде и читаю последнию книгу Виктора Пелевина "Ананасная вода для прекрасной дамы".
То, что я напишу ниже будет совсем не рецензией на книгу, которую я только что дочитал.
Это нечто другое. Но в начале копирую первые две страницы этой книги.

Чтобы вы знали, меня зовут Семен Левитан.

Я родился и вырос в Одессе, на пятой станции Большого Фонтана. Мы жили совсем рядом с морем, в сталинской квартире конца тридцатых годов, доставшейся моей семье из-за минутной и не вполне искренней близости к режиму. Это было просторное и светлое жилище, но в его просторе и свете отчетливо присутствовал невыразимый советский ужас, пропитавший все постройки той поры.

Однако мое детство было счастливым. Вода в море была чистой (хотя тогда ее называли грязной), трамваи ходили без перерывов, и никто в городе не знал, что вместо английского языка детям надо учить украинский — поэтому отдали меня в английскую спецшколу. По странному совпадению, в ее вестибюле висела репродукция картины «Над вечным покоем» кисти одного из моих великих однофамильцев — Исаака Левитана.

Я не имею отношения к этому художнику. Зато, если верить родителям, я отдаленный родственник знаменитого советского радиодиктора Юрия Левитана, который в сороковые годы озвучивал по радио сводки информбюро. Очень может быть, что именно гены подарили мне сильный и красивый голос «таинственного серебристо-ночного тембра», как выразилась школьная учительница музыки, безуспешно учившая меня петь.

Документальных свидетельств родства я не видел — никаких архивов у нас не сохранилось. Но семейное предание заставило маму купить целый ящик записей Левитана на гибких пластинках, сделанных из старых рентгенограмм. Подозреваю, что эта же сень отраженного величия заразила папу-преферансиста поговоркой «я таки не играю, а счет веду».

Слушая размеренный, как бы неторопливо ликующий голос Левитана, я с детства изумлялся его силе и учился подражать ей. Я запоминал наизусть целые военные сводки и получал странное, почти демоническое удовольствие от того, что становился на несколько минут рупором сражающейся империи. Постепенно я овладел интонационными ухищрениями советского диктора, и иногда мне начинало казаться, что я настоящий ученик чародея — мой неокрепший голос вдруг взрывался раскатом громоподобных слов, словно бы подкрепленных всей танковой мощью центральной Азии.

Родителей весьма впечатлял мой имитационный талант. С другими людьми обстояло чуть сложнее.

Дело в том, что моим родным языком был не столько русский, сколько одесский. И мама, и отец говорили на уже практически вымершем русифицированном идише, который так бездарно изображают все рассказчики еврейских анекдотов. Я, можно сказать, и вырос внутри бородатого и не слишком смешного анекдота, где фраза «сколько стоит эта рыба» звучала как «скильки коштуе цей фиш».

Этот специфический одесский parlance впитался в мои голосовые связки настолько глубоко, что все позднейшие попытки преодолеть его оказались безуспешными (забегая вперед, скажу, что густая тень идиша легла не только на мой русский, но и на мой английский). Поэтому, хоть изображаемый мной Левитан звучал совершенно естественно для моих родителей, приезжих из Ма-а-асквы он смешил до колик. Мне же их тягучий как сгущенка северный выговор казался до невозможности деревенским.

Любой этнограф, знакомый с особенностями евразийского детства, знает, что в подростковой среде соблюдаются строгие социальные протоколы, нарушение которых чревато такими же последствиями, как неуважение к тюремным табу. Но моя волшебная сила ставила меня выше подобных правил. В минуты имперсонаций я мог, как тогда выражались, «бакланить» без всяких последствий, говоря что угодно кому угодно — и с этим смирялись, как бы почитая сошедшего на меня духа. Разумеется, я не ставил подобных экспериментов в своем обычном худосочном качестве, когда в палате становилось светло.

Была, впрочем, одна досадная проблема — о ней я уже упоминал. Некоторые ребята обладали иммунитетом к моей магии. Мало того, я их смешил. Обычно это были москвичи, занесенные к нам потоками арктического воздуха.

Причина была в моем одесском выговоре — он казался им смешным и несовместимым с грозным смыслом произносимых слов. В такие минуты я ощущал нечто похожее на трагедию поэта, которому легкая картавость мешает обольстить свет чарами вполне гениальных строк. Но москвичей среди моих слушателей было мало, и некоторые из них таки падали под ударами темных крыл моего демона, так что по этому вопросу я переживал не особо.



Далее выясняется, что Семен в начале 90-х был послан родителями в Москву, там поступил в Институт Иностранных Языков и закончил его:

После школы меня отправили учиться в московский институт Иностранных языков. Мама долго не хотела отпускать меня, ссылаясь на корни, без которых я увяну, но папа, как опытный преферансист, обыграл ее, хитро передернув козырную цитату из Бродского (тот был для мамы высшим авторитетом). Он сказал так:

— Если выпало в империи родиться, надо жить в глухой провинции у моря. Ну а если выпало родиться в глухой провинции у моря? Значит, Семену таки надо жить в империи!

Но империя в это время уже дышала на ладан, а пока я учился в инязе, и вовсе перестала это делать, после чего римские циклы Бродского потеряли одну из главных эстетических проекций, а мои карьерно-выездные надежды — так и вообще всякий смысл.


Исходя из этого факта, мы понимаем, что герою в конце 80-х было восемнадцать лет.
Даже если предположить, что ему было не 18, а 20 лет, тогда он семидесятого года рождения.
Но если Семен - семидесятого, в это м случае его родители - мои ровесники, я родился в 1947-м году.
Ну разница может быть один-два года, они могут быть старше или младше меня немного.
Итак, родители Семена родились во второй половине сороковых.
Но в Органах, куда попадает Семен по ходу сюжета, к нему обращаются - Семен Исакович:

— Скажите, Семен Исакович, вы верующий человек? — спросил вдруг Добросвет

Значить папу главного героя зовут Исаком.

Вот теперь можно просуммировать все написанное в начале.
Вывод мой такой:
Пелевин написал халтурный текст не имеющий ничего общего с действительностью по деталям. Сюжет может быть как угодно фантастическим, я могу поверить сюжету у такого талантливого человека. Но вот детали...
Проколы у Пелевина двух типов, одни - связаны с Одессой. Они простительны, хоть несколько кликов и он бы проверил все ли верно именно по одесским реалиям.
Прокол уже в третьей фразе, вернее в ее начале, про прокол в ее конце я напишу отдельно, он  - непростительный:

Я родился и вырос в Одессе, на пятой станции Большого Фонтана. Мы жили совсем рядом с морем...

Взглянув в Сети на карту Одессы Виктор Олегович без труда мог бы убедиться, что 5-я станция Большого Фонтана совсем рядом с морем быть не может. Она от моря в нескольких километрах.
Неспешной ходьбы там час, а если поспешить, можно дойти и за минут 35. Но о "совсем рядом" и речи быть не может.
Я представил себе, что я не знаю Одессы, тем не менее, я нашел за минуту карту, на которой изображена 5-я станция Большого Фонтана. Посмотрите сами, она в нижней половине карты. От нее до моря густая сеть улиц, это видно отчетливо:

А теперь перейдем к непростительным пелевинским ошибкам.

Цитирую до конца все ту же третью фразу:

Мы жили совсем рядом с морем, в сталинской квартире конца тридцатых годов, доставшейся моей семье из-за минутной и не вполне искренней близости к режиму.

Сталинскими домами в советской архитектуре называли так называемый советский ампир. Самые главные постройки этого стиля - пять высоток в Москве. Все дома в этом стиле были выстроены в первые десять лет после Войны. В тридцатых архитекторы об этом стиле не догадывались, его просто не существовало. Ну может быть какие-то элементы будущего советского ампира уже ощущались в здании гостиницы "Москва", тем не менее в провинциальных городах тогда, в тридцатых, если и строили, хоть строили очень мало, то строили совсем в другом стиле. В Одессе ни одного сталинского здания до Войны не строили. Какой же стиль все-таки был в тридцатых, причем я видел дома и в Одессе, встроенные именно в этом стиле. Это конструктивизм. Голые бетонные стены без всяких украшений. Стиль, который пришел с Запада и который в двадцатых переняли советские архитекторы.
Вот типичное здание постройки тридцатых в стиле конструктивизма.

Это жилой дом на улице Маразлиевской, напротив Парка им. Шевченко.
Только такие дома могли строить в Одессе тридцатых. Первый сталинский дом был выстроен в нашем городе не раньше 1951-го года.
То, что сталинские дома, это конец сороковых, начало пятидесятых такой эрудированный человек как Пелевин обязан был знать. Этот прокол - непростителен.

Далее, учитывая возраст родителей Семена, каким образом его родителям в семидесятых досталась квартира в сталинском доме? Квартиры в сталинских домах были заселены, когда его родителям было 3-4 годика. Опять непонятки.

Еще один прокол.

Пойдем дальше.
- И мама, и отец говорили на уже практически вымершем русифицированном идише, который так бездарно изображают все рассказчики еврейских анекдотов.

Пелевин нам сообщает, что родители Семена говорили на русифицированном идише. Этот прокол вообще вопиющий, ни я ни мои ровесники идиш не знали. Родным языком нашего поколения был русский. В Одессе не было ни одной семьи из людей моего поколения, которые говорили на идише даже русифицированном.
Знали отдельные слова, но не более.
Теперь о имени отца. Как выяснилось, его зовут Исак. Т.е. Пелевин дает такое имя человеку, который родился в 1947-1949-ом году. Бред. Тогда ни в одной семье советских евреев такие имена детям не давали. Это было время борьбы с космополитизмом и арестов известных евреев. Именно тогда, в конце сороковых был арестован весь ЕАК и убит Михоэлс. Тех, кого арестовали, расстреляли по приговорам, Михоэлса убили просто так. Традиции называть по имени умерших родителей соблюдались, но... только используя первую букву. Поэтому папу Семена, в честь ушедшего деда или прадеда Исака могли назвать... Игорем. Вот Игорей тогда было много. Например, мой брат Игорь родился именно тогда.
Теперь о том языке, который Пелевин называет одесским. Здесь тоже прокол. И опять же непростительный. Потому что Пелевину достаточно было оживить в памяти страницы Катаева, Бабеля и других одесситов. И он бы тогда спокойно сконструировал фразу на одесском языке. Но не тот бредовый набор слов, который у него написан. Он как-будто про себя написал вот это:
"...который так бездарно изображают все рассказчики еврейских анекдотов."
Более бездарную фразу чем "скильки коштуе цей фиш",- трудно придумать.
Такими фразами в Одессе не изъяснялся никто, ни евреи, ну украинцы, ни русские. Это просто бредовый набор слов, не имеющий ничего общего с тем языком, который Пелевин называет одесским.
На одесском языке говорили именно рИба, а не фиш. Даже "гефилтэ фиш" почти не употребляли, говорили именно "фаршированная рИба". И "скильки" одесситы не говорили.
Если же говорить об украинском, то тогда должно быть не цей, ций.
Одессит если он говорит на нормальном одесском языке произнесет совсем другую фразу.
- И скоко стоит эта ваша рИба?
Вот это уже похоже на одесский язык.
Эти кадры - об одесском языке.


Ну а теперь вывод. Когда я издевался над большой эрудицией англо-французской писательницы Виктории Спайс, она же - Ольга Свириденкова из города Смоленска, у которой английский граф был Егором Пастуховым, а виконта звали "Де Машка", я не подозревал, что подобное может писать очень уважаемый мною большой писатель. Да еще и писатель, который безусловно не раз перечитывал одесских классиков. И мое уважение к Виктору Олеговичу, увы, сильно поубавилось в связи с подобными ляпами. Впрочем, моя боевая подруга обо всем этом думает иначе.
Она считает, что это не ляпы, а такой именно пелевинский прием. Описывать абсурдных героев вне времени. Я не думаю, что подобные детали, это прием. Почти уверен, что это обыкновенные ляпы.
Интересно, что думают об этом мои
френды. Кто прав, я или подруга?
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 15 comments