dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Category:

Я был не очень высокого мнения о Маршаке


Вот так выглядел Маршак, когда писал стихи, которые я сегодня разыскал. Это 1915-й год. Рядом его жена Софья, дочка и сестра Сусанна.

Некоторые переводы его мне нравились меньше других переводов тех же стихов.
Например "Если" Киплинга в переводе Маршака намного слабее "Заповеди", того же текста Киплинга, переведенного Лозинским.

Кроме того, знаменитая "Лорелея" Гейне лучше по-моему получилась у Левика, а не у Маршака.
Мой френд kiebitz Даниэль Коган тоже переводил "Лорелею", но он нашел совсем другой смысл:
https://dandorfman.livejournal.com/590067.html

Хоть как детский поэт Маршак был безупречен.
Кроме того он был слишком советским, прожил большую часть жизни в сталинском СССР и выжил. Получил 4 сталинских премии. Значит очень старался быть советским.

Тем не менее, я сегодня прочел ранний его цикл, который он написал по впечатлениям своей поездки в Палестину в 1912-м году.
И я поменял своё мнение о нём как о поэте. Это сильные стихи. Предлагаю и вам взглянуть на палестинский цикл Маршака.
Да, кстати, как советский человек, Маршак испугался, когда ему принесли издание этих стихов:

"Немногим известно, - писал поэт А .Вергелис, - что Маршак начал с маленькой книжечки "Сиониды". Я принес ему как-то эту книжечку и сказал: "Вот Ваша первая книжечка". Он был до крайности озабочен: "Голубчик, неужели я не все уничтожил?.."

Но т.к. Маршак действительно не уничтожил все экземпляры, хоть старался, мы можем прочесть эти стихи:


1.
Когда в глазах темно от горя,
я вспоминаю край отцов,
простор бушующего моря
и лодкии полные гребцов.
Несутся к городу - к обрыву,
легко ныряя, челноки.
Там гул нестройный и ленивый,
торговец криики и звонки.
В кофейне низкой и убогой
идет игра, дымит кальян...
А рядом с пыльною дорогой
проходиит тихий караван.
И величавый, смуглолицый,
степных просторов воольный сын,
идет за стройной вереницей
своих верблюдов бедуин.
То у ворот Иерусалиима
дает верблюдам он покой,
расположась невозмутимо
среди тревоги городской.
То в мирной рощице олив
верблюды спят, склониы колени,
пока не будит их приизыв.
Давно в печальное изгнанье
ушли Иакова сыны, -
но древниик дней очарованье
хранят кочевники страны.
Они - как прошлого виденье
средь пришлых чуждых горожан.
И ты не можешь без волненья
смотреть на стройный караван.

2

Как странно, что потом бурливый -
века, событья, племена -
не смыл здесь прошлого. И живы
в стране родимой имена
священных мест. Я был в деревне
феллахов бедных - Анатот.
Там роос и жил великий, древний
пророк, оплакавший народ.
И глядя на немые камни
жилищ, раскинутых окрест,
я долго думал, как близка мне
печаль суровых этих мест.
Не плиты предков гробовые
меня пленяли стариной:
восстав из праха, Иеремия
стоял в деревне предо мной.
И "Плач", что в день девятый аба
отец мой медленно читал,
у скромной хижины араба
из уст пророка прозвучал.

3

Иду за первым караваном.
Поют бегущие звонки,
и золотистым океаном
чуть слышно зыблются пески.
Полдневный путь в истоме зноя,
я вспоминаю как во сне.
Не помню сладкий час покоя
и шелест личтьев в тишине.
Бежит из камня ключ прохладный,
журчит невинно, как в раю.
И пьет, склонившись, путник жадно
его прозрачную струю.
И открывается нежданно
за пыльной зеленью оград
лимонов сад благоуханный,
растущий пышно виноград.
Волшебный край! Тоска, лишенья -
я все готов перенести
за светлый час успокоенья,
за отдых сладостный в пути.
Придешь ли ты путем мучений,
народ-кочевник суждых стран,
к истоку вод, к блаженной сени,
как этот стройный караван?

4

Но те, что в край обетованный
вернулись в наши времена,
нашли не отдых долгожданный, -
борьба была им суждены.
Сосед воинственно-лукавый
тревожил мирный их приют,
и прерывал раздор кровавый
их терпеливый, честный труд.
И незаметно лихорадка
губила молодую мощь,
пока в пустынях шла посадка
целебный, благодатных рощ.
С тех пор возник среди пустыни
один оазис за другим,
а дух борцов ещё поныне,
как в первый день, несокрушим.
Там сторож - пеший или всадник -
спешит отважно в час ночной
стеречь родимый виноградник,
объятый жуткой тишиной.
Как листья в месяц листопаада,
поняют звезды небеса.
На темной систи винограда
блестит холодноя роса.
А за оградой, где без края
лежат остывшие пески,
ночных шакалов плачет стая
в порыве страха и тоски.

5

Мы жили лагерем - в палатке,
кольцом холмов окружены.
Кусты сухие в беспорядке
курили, зноем сожжены.
В прибытья час мой спутник старый
мне указал на ближний склон
с деревней бедной: "Это Цар'а.
Здесь жил в младенчестве Самсон".
Теперь здесь нужен труд Самсонов:
с утра до поздней темноты
здесь гонят змей и скорпионов,
сдвигают камни, жгут кусты,
колодезь роют терпеливо,
чтоб оживить заглохший дол,
и в тишине ревет тоскливо,
весь день работая, осел.
Но веет вечера прохлада,
горят венки закатных роз.
Легко бежит по склонам стадо
прохладой оживленный коз.
Луна встает в нежданном блеске,
созвездья четкие зажгли.
Шатра отвернув занавески,
мы, отдыхая, смотрим ввысь.
Как тихий ключ, стуится пенье:
в порыве трепетном застыв,
араб, наш сторож, в отдаленье
поет молитвенный мотив.
Стоит ое белый, озаренный,
и в царстве сонной тишины
напев молитвы монотонной
растет, как ясный блеск луны.
Душа светла и благодарна,
а ночь таинственна, нема,
и мнится: ангел светозарный
летит с небес на край холма.
Там он стоял во время оно,
когда он землю посетил
и скромной матери Самсона
рожденье сына возвестил.

Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 22 comments

Recent Posts from This Journal