dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Я был не очень высокого мнения о Маршаке


Вот так выглядел Маршак, когда писал стихи, которые я сегодня разыскал. Это 1915-й год. Рядом его жена Софья, дочка и сестра Сусанна.

Некоторые переводы его мне нравились меньше других переводов тех же стихов.
Например "Если" Киплинга в переводе Маршака намного слабее "Заповеди", того же текста Киплинга, переведенного Лозинским.

Кроме того, знаменитая "Лорелея" Гейне лучше по-моему получилась у Левика, а не у Маршака.
Мой френд kiebitz Даниэль Коган тоже переводил "Лорелею", но он нашел совсем другой смысл:
https://dandorfman.livejournal.com/590067.html

Хоть как детский поэт Маршак был безупречен.
Кроме того он был слишком советским, прожил большую часть жизни в сталинском СССР и выжил. Получил 4 сталинских премии. Значит очень старался быть советским.

Тем не менее, я сегодня прочел ранний его цикл, который он написал по впечатлениям своей поездки в Палестину в 1912-м году.
И я поменял своё мнение о нём как о поэте. Это сильные стихи. Предлагаю и вам взглянуть на палестинский цикл Маршака.
Да, кстати, как советский человек, Маршак испугался, когда ему принесли издание этих стихов:

"Немногим известно, - писал поэт А .Вергелис, - что Маршак начал с маленькой книжечки "Сиониды". Я принес ему как-то эту книжечку и сказал: "Вот Ваша первая книжечка". Он был до крайности озабочен: "Голубчик, неужели я не все уничтожил?.."

Но т.к. Маршак действительно не уничтожил все экземпляры, хоть старался, мы можем прочесть эти стихи:


1.
Когда в глазах темно от горя,
я вспоминаю край отцов,
простор бушующего моря
и лодкии полные гребцов.
Несутся к городу - к обрыву,
легко ныряя, челноки.
Там гул нестройный и ленивый,
торговец криики и звонки.
В кофейне низкой и убогой
идет игра, дымит кальян...
А рядом с пыльною дорогой
проходиит тихий караван.
И величавый, смуглолицый,
степных просторов воольный сын,
идет за стройной вереницей
своих верблюдов бедуин.
То у ворот Иерусалиима
дает верблюдам он покой,
расположась невозмутимо
среди тревоги городской.
То в мирной рощице олив
верблюды спят, склониы колени,
пока не будит их приизыв.
Давно в печальное изгнанье
ушли Иакова сыны, -
но древниик дней очарованье
хранят кочевники страны.
Они - как прошлого виденье
средь пришлых чуждых горожан.
И ты не можешь без волненья
смотреть на стройный караван.

2

Как странно, что потом бурливый -
века, событья, племена -
не смыл здесь прошлого. И живы
в стране родимой имена
священных мест. Я был в деревне
феллахов бедных - Анатот.
Там роос и жил великий, древний
пророк, оплакавший народ.
И глядя на немые камни
жилищ, раскинутых окрест,
я долго думал, как близка мне
печаль суровых этих мест.
Не плиты предков гробовые
меня пленяли стариной:
восстав из праха, Иеремия
стоял в деревне предо мной.
И "Плач", что в день девятый аба
отец мой медленно читал,
у скромной хижины араба
из уст пророка прозвучал.

3

Иду за первым караваном.
Поют бегущие звонки,
и золотистым океаном
чуть слышно зыблются пески.
Полдневный путь в истоме зноя,
я вспоминаю как во сне.
Не помню сладкий час покоя
и шелест личтьев в тишине.
Бежит из камня ключ прохладный,
журчит невинно, как в раю.
И пьет, склонившись, путник жадно
его прозрачную струю.
И открывается нежданно
за пыльной зеленью оград
лимонов сад благоуханный,
растущий пышно виноград.
Волшебный край! Тоска, лишенья -
я все готов перенести
за светлый час успокоенья,
за отдых сладостный в пути.
Придешь ли ты путем мучений,
народ-кочевник суждых стран,
к истоку вод, к блаженной сени,
как этот стройный караван?

4

Но те, что в край обетованный
вернулись в наши времена,
нашли не отдых долгожданный, -
борьба была им суждены.
Сосед воинственно-лукавый
тревожил мирный их приют,
и прерывал раздор кровавый
их терпеливый, честный труд.
И незаметно лихорадка
губила молодую мощь,
пока в пустынях шла посадка
целебный, благодатных рощ.
С тех пор возник среди пустыни
один оазис за другим,
а дух борцов ещё поныне,
как в первый день, несокрушим.
Там сторож - пеший или всадник -
спешит отважно в час ночной
стеречь родимый виноградник,
объятый жуткой тишиной.
Как листья в месяц листопаада,
поняют звезды небеса.
На темной систи винограда
блестит холодноя роса.
А за оградой, где без края
лежат остывшие пески,
ночных шакалов плачет стая
в порыве страха и тоски.

5

Мы жили лагерем - в палатке,
кольцом холмов окружены.
Кусты сухие в беспорядке
курили, зноем сожжены.
В прибытья час мой спутник старый
мне указал на ближний склон
с деревней бедной: "Это Цар'а.
Здесь жил в младенчестве Самсон".
Теперь здесь нужен труд Самсонов:
с утра до поздней темноты
здесь гонят змей и скорпионов,
сдвигают камни, жгут кусты,
колодезь роют терпеливо,
чтоб оживить заглохший дол,
и в тишине ревет тоскливо,
весь день работая, осел.
Но веет вечера прохлада,
горят венки закатных роз.
Легко бежит по склонам стадо
прохладой оживленный коз.
Луна встает в нежданном блеске,
созвездья четкие зажгли.
Шатра отвернув занавески,
мы, отдыхая, смотрим ввысь.
Как тихий ключ, стуится пенье:
в порыве трепетном застыв,
араб, наш сторож, в отдаленье
поет молитвенный мотив.
Стоит ое белый, озаренный,
и в царстве сонной тишины
напев молитвы монотонной
растет, как ясный блеск луны.
Душа светла и благодарна,
а ночь таинственна, нема,
и мнится: ангел светозарный
летит с небес на край холма.
Там он стоял во время оно,
когда он землю посетил
и скромной матери Самсона
рожденье сына возвестил.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 22 comments