dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Про Гонзалесов-Гольдманов


Александр Матлин конечно не Довлатов. Но он пишет о нашей жизни и наших проблемах, поэтому мне интересно его читать.

Эм-Б-И

Фима Гольдман пришёл ко мне тихий и расстроенный.
– Можешь меня поздравить, – грустно сказал он. – Я меняю фамилию.
– Ты что, выходишь замуж? – спросил я тревожно.
– Нет, замуж я не выхожу. Я давно состою в браке с женщиной, – отвечал Фима.
– Может быть, ты скрываешься от полиции? Или от кредиторов?

– Нет, совесть моя чиста, – сказал Фима, окончательно закручинившись. – И я никому ничего не должен. Но я понял, что с моей фамилией я далеко не продвинусь. Отныне я буду Гонзалес.
– Фима, не валяй дурака.
– Да, теперь я Гонзалес, – твердо сказал Фима. – Фернандо Гонзалес. Можешь называть меня просто Федя.
– Послушай, Фима… то есть я хотел сказать, Федя, – сказал я, обращаясь к нему ласково, как к больному. – Может, выпьешь виски? Или джину с тоником?
– Ты не понимаешь, – сказал печальный Фима. – В Нью-Йорке таких, как я, инженеров – как собак нерезанных. С моим именем я тут карьеры не сделаю.
– Но почему Гонзалес?
– Потому что я не могу стать негром или китайцем.
– Ну и не надо. Зачем тебе быть негром или китайцем?
– В крайнем случае, можно быть женщиной, – сказал Фима. – Говорят, в наше время медицина достигла таких высот, что любого самого грубого мужика запросто превращает в дамочку. Но мне это не по карману. Да и жена вряд ли одобрит. Эх, да что говорить…
Фима махнул рукой, вздохнул и замолк в своей непоправимой горечи. Я тоже молчал, ожидая продолжения исповеди. Наконец он снова заговорил:
– Знаешь ли ты, несчастный гуманитарий, что такое эм-би-и? Не знаешь. А что такое дабл-ю-би-и? Тоже не знаешь, куда тебе. Позволь, я объясню. Это то, слаще чего нет на свете. Это то, что приносит счастье. Эм-би-и – это майнорити бизнес энтерпрайз. Дабл-ю-би-и – уимен бизнес энтерпрайз. Понятно? Ну, на женщину я не тяну, так что дабл-ю-би-и отпадает. Остаётся эм-би-и. Это бизнес, которым владеет майнорити.
– Что такое майнорити?

 – Не что такое, а кто такое, – назидательно сказал Фима. – Это представитель меньшинства. Негры, китайцы, индусы, латиноамериканцы – это всё майнорити.
– Как? Китайцы – представители меньшинства? – удивился я. – Их уже чуть ли не полтора миллиарда расплодилось!
– Неважно. Они майнорити. Индусы тоже.
– А русские?
– Нет, русские не считаются.
– А евреи? Евреев-то вообще на свете – кот наплакал.
– Евреи тоже не считаются, – сказал Фима. – Евреи – маджорити. А китайцы майнорити. Что тут непонятного? Впрочем, понимать не обязательно. Главное – быть майнорити и владеть компанией. И тогда на тебя будут сыпаться заказы, как из рога Эсмарха.
– Ты имеешь в виду рог изобилия или кружку Эсмарха?
– И то, и другое. Неважно. Главное – что по закону нашего штата инженерные заказы должны в первую очередь получать компании категории эм-би-и. Или дабл-ю-би-и. Чтобы ущемлённые майнорити или ущемлённые женщины зарабатывали в первую очередь. Вот. Понял?
– А если их не ущемляют?
– Их всегда ущемляют, – сказал Фима. – С этим всё в порядке. Но вот что делать, если заказ очень большой? Допустим, захотел наш штат построить новую дорогу. Или мост через реку. В таком проекте одной только инженерной работы на много миллионов. Тут никаких майноритев не наберёшься. Да никто им и не доверит проектировать такую крупную вещь, как мост или дорога. Тогда, конечно, штат нанимает нормальную, большую компанию без всяких этих ярлыков. Какую-нибудь всемирно известную акулу капитализма. И ставят ей условие: вы, дескать, обязаны нанять каких-нибудь майноритев в качестве своих субподрядчиков, или суб-проектировщиков. И отмусолить им, как минимум, пятнадцать, а то и двадцть процентов своего куша. Вот. Понял? Иначе – шиш вам, а не проект. И тогда эта самая акула мчится… угадай, куда? Ко мне! К скромному Фернандо Гонзалесу, который владеет скромной инженерной фирмой, которая, благодаря моей скромной латиноамерикаской фамилии, вполне законно попадает в категорию эм-би-и. И акула капитализма, виляя хвостом, умоляет меня принять участие в проекте – за хорошие деньги и без всякой инженерной ответственности, поскольку от таких, как я, майноритев никто никакой ответственности всё равно не ожидает. Вот. Понял? И мне не надо метаться в поисках заказов и не надо ни с кем конкурировать. Сказка!
– Ага, теперь понимаю, – сказал я. – Похоже на жульничество. Ты ведь на самом деле не Гонзалес, а Гольдман.
– Никакого жульничества тут нет! – рассердился Фима. – Всё совершенно законно! Мало ли, кем я был в прошлом! Теперь по документам моя настоящая фамилия Гонзалес и, значит, моя компания на законном основании попадает в категорию эм-би-и. Понял? То-то же. Давай, пожалуй, виски. Или нет, лучше сделай “Маргариту”: мне теперь надо привыкать к текиле…
Мы выпили за Фимин успех в качестве майнорити, после чего я не видел его почти год. Он был занят делами своей фирмы, а я метался по издательствам и сочинял письма, стараясь заинтересовать кого-нибудь изданием свей книги. В общем, жизнь струилась по своему предначертанному руслу.

И вот однажды Фима появиля. Он подъехал на роскошном Мерседесе модели ещё не наступившего года и вышел из машины через заднюю правую дверь. За рулём сидел пожилой шофёр испаноязычного вида в фуражке. На Фиме были дорогие ботинки и фиолетовая рубашка с вышитыми инициалами ФГ. Тяжелый перстень на его левом мизинце разбрызгивал лучи благополучия.
– Привет, старик, – сказал он так, как будто мы виделись сегодня утром. – Есть разговор.

– Фима! – закричал я, с трудом приходя в себя от вида рубашки с инициалами. – Как дела, Фима? Хочешь “Маргариту”?
– Давай лучше текилу в чистом виде. У тебя есть лайм?
Он выдавил четвертинку лайма на тыльную часть руки, между большим и указательным пальцами, посыпал солью, потом хлопнул рюмку текилы и зализал посоленное место, подобно собаке, зализывающей рану на лапе.
– Хорошая текила, – сказал он, причмокнув. – Вообще-то меня полагается называть сеньор Гонзалес. Но для друзей – так и быть, пока никто не слышит – я просто Федя. Дела мои – как нельзя лучше. Я завален заказами, гребу деньги лопатой. И ничего делать не надо. Я просто изнываю от безделия. Даже думаю заняться живописью, чтобы убить время. Буду писать задумчивые пейзажи. Или, наоборот, портреты знаменитостей.
– Погоди, Фи… Федя. Я не понимаю: если ты завален заказами, почему ты говоришь, что тебе нечего делать?
– А чего тут понимать. Мои заказчики сами всё за меня делают. Я тебе уже объяснял, что мои заказчики – это крупные инженерные фирмы. Профессионалы высочайшего класса. Они таким, как я, ничего делать не доверяют. Налей-ка ещё.
Я налил, и мы тяпнули по второй.
– Я, вообще-то, к тебе по делу, – сказал Фима, долизав свою руку. – Понимаешь, мне от этих инженерных акул капитализма отбоя нет. Заказов у меня по горло, но они хотят дать ещё больше. А я больше не могу. Всему есть предел.
– Какой может быть предел, если ты всё равно ничего не делаешь?
– Только это между нами, – сказал Фима. – Штатная администрация начинает косо смотреть на меня. Идут разговоры вроде “Как это компания Гонзалес Инжениринг может одновременно выполнять столько заказов?” Ну и всё такое. Добром это не кончится. Поэтому я и пришёл к тебе.
– Как же я могу тебе помочь?
– Очень просто. Открой свою инженерную компанию, эм-би-и.
– Ты меня с кем-то путаешь, Федя. Я не инженер.
– Какая разница – инженер ты или нет? – поморщился Фима. – Это детали. От тебя никто ничего не ждёт. И ничего делать не надо. Только получать деньги.

 – Ага. И половину отдавать тебе, – догадался я. – Знаешь, как это называется? Взяточничество. Оба сядем в тюрьму.
Моё невинное предположение вызвало совершенно неожиданную реакцию. Фима рассвирепел.
– Как ты смеешь подозревать меня в мошенничестве? – закричал он, разбрызгивая слюну. – Тоже мне, друг! Лучше налей ещё рюмку.
Выпив и успокоившись, он объяснил:
– У тебя будет своя фирма, тоже эм-би-и, но она будет моим субподрядчиком. Часть своих заказов я буду передавать тебе. За то, чтобы управлять тобой, я буду на законном основании получать 10 или 15 процентов от стоимости работы. Остальное твоё. Будешь грести деньги лопатой. Но тебе придётся сменить имя, чтобы твоя фирма попадала в категорию эм-би-и. Ты будешь Хулио Мартинес.
– Ну, Мартинес – я понимаю, – нехотя согласился я. – Где Матлин, там и Мартин. Где Мартин, там и Мартинес. Но почему Хулио? Ты на что-то намекаешь?
– Не хочешь Хулио – не надо. Будешь Хавьер. Или Хуго.
– А что, это обязательно, чтобы моё имя начиналось на хэ?
Фима почему-то снова рассердился, и я испугался за свою будущую инженерную карьеру.
– Ладно, ладно, я пошутил, – сказал я примирительно. – Хулио – так Хулио. А для друзей – просто Ху. Для близких друзей могу быть даже Ху-Ху. Только вот грести лопатой я побаиваюсь. Поясница болит.
– Ну и дурак, – сказал Фима, хлопнул дверью и снова пропал надолго.
Время от времени мы с ним перезванивались и обменивались имейлами, но встречаться было некогда. Оказалось, что Фима теперь занят по горло. Он боролся за права нелегальных иммигрантов из стран Латинской Америки. Правда, он не называл их нелегальными. Если я в разговоре употреблял это слово, Фима гневался и обвинял меня в расизме. Он требовал, чтобы я называл их “обездокументеными гражданами”.
Но вот в какой-то момент Фима перестал отвечать на мои редкие имейлы и ещё более редкие звонки. Наше общение оборвалось. Я пытался найти Фиму через общих знакомых, но они, так же, как и я, ничего про него не знали. По прошествии нескольких месяцев я запаниковал и решил проверить Фиму по месту жительства. Конечно, являться к человеку без звонка неприлично, но у меня не оставалось выбора.
Фима оказался дома. Он сидел перед зеркалом в плюшевом халате, надетом поверх фиолетовой рубашки, и сосредоточенно выдавливал из подбородка прыщ. Увидев меня, он не проявил ни радости, ни, хотя бы, удивления. Я сказал, стараясь выдержать дружелюбный тон:
– Привет, Федя! Как дела?
– Привет, – сказал Фима, не отвлекаясь от прыща. – Никаких дел нет. Я закрыл свою эм-би-и. И я больше не Федя.
– Что случилось?
– Что, что – капитализм. Я не выдержал конкуренции. Появился какой-то шустрый хмырь из Эквадора, открыл свою эм-би-и и начал писать заказчикам письма про меня. Что я, дескать, никакой не майнорити, а самый обыкновенный еврей из России. И все акулы испугались давать мне заказы. Я хотел объясниться с этим эквадорцем, но – бесполезно. Он по-английски ни бум-бум. А по-испански я кроме “фак ю” ничего не знаю.
– Это по-английски.
– Тем более, – сказал Фима, поморщившись от боли в прыще. – В общем, эм-би-и мне больше не светит. Так что, я решил стать женщиной. Сделаю операцию, поменяю имя и открою свою дабл-ю-би-и. Вот. Понятно? Буду миссис Фернандита Гонзалес. Можешь звать меня просто Фроня.
– А как на это посмотрит твоя жена?
– Жена от меня давно ушла, – сказал Фима, не проявляя эмоций. – Она, наконец, разобралась в самой себе и поняла, что не рождена для разнополового брака. И ушла к другой такой же.
Фима покончил с прыщом и принялся выщипывать брови.
– Вот стану женщиной, может, вернётся, – добавил он со вздохом.
После этого я опять долго не видел Фиму и не разговаривал с ним. На имейлы он отвечал редко и неохотно, на звонки – почти никогда. До меня доходили слухи, что Фима снова гребёт деньги лопатой, купил яхту и основал фонд помощи женщинам стран Латинской Америки имени самого себя.
Но однажды он вдруг позвонил.

– Привет, старик! – сказал он красивым грудным голосом. – Это я, Фроня. Узнаёшь?
– А как же! – радостно закричал я. – Конечно, узнаю!
– Ах, я так и думала, что ты меня узнаешь, – жеманно сказал Фима. – Ведь мы старые друзья, правда? У меня к тебе просьба. Подпиши, пожалуйста, петицию в защиту прав женщин.
– Тебя ущемляют в правах?
– Ещё как! – сказал Фима. – Ты знаешь, что женщинам недоплачивают, по крайней мере, восемнадцать процентов их заработка? А ты знаешь, что на высоких руководящих позициях женщин на двадцать два процента меньше, чем мужчин? И что одиноких матерей на тридцать процентов больше, чем одиноких отцов? Если у тебя есть ещё какие-то вопросы, можешь спрашивать.
– Да нет, вроде, всё я ясно – смущённо пробормотал я. – Впрочем, есть один вопрос: как ты предпочитаешь писать – сидя или стоя?
– Конечно сидя, – сказал Фима. – Что я, Хемингуэй?
– Ты меня не понял. Не писАть, а пИсать. Сидя или стоя?
– Ты дурак, – сказал Фима грудным голосом. – Расист. Шовинист. Свинья паршивая. Не смей больше мне звонить.
Он бросил, трубку, и с тех пор мы никогда не виделись. Но вопрос, который так и остался без ответа, мучает меня по сей день.

Не могу не скопировать комментарий Игоря. Не потому что родственник, но и потому - тоже:

Игорь Ю.
- at 2014-11-20 03:06:16 EDT

Если отнестись к рассказу как чистому фельетону, то все - правда. Вернее, правда еще хуже. В компании, где я работаю, норма 30% проектов отдавать майнорити. За постоянное невыполнение плана (а где их столько взять, чтобы хоть что-то делали) наше начальство ругают смертным боем. Я хотел сказать - бьют. И ругают смертной руганью. Но - вежливо. За невежливую ругань можно очень даже улететь с кресла. Когда-то, лет 15 назад, я думал, что дурь эта пройдет сама собой. Был неправ.


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments