dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Под копирку


Узнал из мордокниги Ольшевского, что появилась новая эмигрантская повесть.
Вот она
http://magazines.russ.ru/bereg/2017/56/vy-v-poryadke-ser.html

Прочел, она небольшая. Дочитал до конца правда с трудом.

И в очередной раз убедился, что она об одном и том же, о том как плохо эмигрантам и о том, как они любят-не-любят.
Любовные переживания на фоне ужасного одиночества в ужасной чужой стране.
Чем занимаются герои, какое у них дело, неясно, главное, что они переживают. Впрочем, когда автор все-таки уточняет род занятий героев, то оказывается, что они все люди творческих профессий, скажем, художники. Или в крайнем случае преподаватели литературы, сами ее пишущие.
Сюжета как такового нет.

И в очередной раз про себя отметил, что пишут все эти повести под копирку все те, кто действительно ничем здесь не занимаются и мучаются от того, что не стали успешными писателями ни там ни здесь.
Таким людям везде плохо, страна обитания не имеет значения.
Тем не менее, судя по отзывам в фейсбук Кати Капович, автора повести, таких же как она повесть привела в восторг.
Саму Катю Капович я видел на каких-то литературных посиделках, она тогда жила в Бостоне, где она сейчас - понятия не имею.
О визуальном впечатлении благоразумно умолчу.

Я пока знаю одного автора, нашего бостонского, который пишет о людях дела, тех, кто чего-то здесь добился и занят не только любовными переживаниями и ностальгией, это наш бостонский автор Владимир Торчилин.
Он правда, действительно занят делом, он биохимик, профессор нашего бостонского North-Eastern University.

Впрочем, у меня наверное дурной вкус, поэтому я не понимаю литературы продавленных диванов.
Я для себя так назвал этот вид литературы, он пишется авторами, которые на старых диванах рассуждают о том, как плох мир, который их не ценит.

Показываю небольшой отрывок из повести Кати Капович. Взял наугад, там любой кусок подходит.
Тоскливо-нудное повествование не отличается разнообразием:

Колония располагалась в двадцати милях от города, ландшафт был скучным. С этой стороны дорожной артерии были фермы. С другой, через мост, обтянутый по обе стороны уродливой ржавой проволокой, темнела мутная река, и из нее торчали серые обрубки деревьев. Во время дождей трещины на берегах наполнялись водой. Единственным большим зданием в колонии было административное, в котором помещались офисы, общественная столовая и библиотека, где велись семинары. Остальное жилье составляли домики, выкрашенные в желтый цвет. С полей ветер приносил запах кислого навоза. Мошка, комары и другие насекомые появлялись после дождя и в таком обилии, что Виктор удивлялся – как до сих вся колония писателей не заболела какой-нибудь из ужасных болотных лихорадок. Колонисты трудились на местной ферме, копали грядки, сажали безумную сиреневую капусту, салат и другую ерунду. Все это, впрочем, съедалось белками и другими грызунами. Но Виктор всегда обожал лошадей, и молодые люди нашли себе развлечение в виде верховой езды. Ее лошадь звали Климт, его – Брюссель. Жокейские сапожки обтягивали голени Алевтины, ее длинный шарф ударял Виктору в лицо. В седле, так же, как и в машине, подруга сидела под острым углом, прижимаясь грудью к шее лошади.

После прогулок она обтирала лошадь и давала ей бисквит; бархатные губы Брюсселя деликатно прикасались к ладони. В первые две недели у Виктора ныла спина. Алевтина делала ему массаж, к которому артистические дамы, по их же собственному убеждению, имеют предрасположенность. Алевтина в отличие от других, делала массаж мастерски. Ее руки с шершавой от красок и терпентина кожей были прохладными. Спина у него давно не болела, но он охотно принимал процедуру. После массажа она растирала его тигровой мазью и оставляла полежать на кровати. Сама же садилась рядом с альбомом и могла сидеть так долго, не разговаривая. Иногда он погружался в сон, из которого выводили голоса топавших куда-то колонистов. Приехавший в один из дней муж Алевтины, гладкий, самоуверенный, без чувства юмора британец – Виктор всегда подозревал, что все эти разговоры про британский юмор преувеличены, – зашел в комнату в неудачный момент. Муж Алевтины дал ему возможность застегнуть брюки и надеть рубашку и, выведя его за дверь, сказал на довольно хорошем русском: «Если вы хоть раз снова прикоснетесь к моей жене, я сверну вам шею». Фраза была настолько не относящейся к делу, что Виктор только усмехнулся в ответ. Впрочем, он тут же принял серьезный вид и ответил, что даже не помышлял о таком счастье.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 5 comments