dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Categories:

День Иерусалима


Пятидесятый
Мистер Хулоен, помощник секретаря общества "Eire Abu", чуть ли не
целый месяц бегал по всему Дублину; в руках у него был ворох грязных
бумажонок, такие же бумажки торчали у него из кармана: он устраивал цикл
концертов. Одна нога у него была короче другой, и за это приятели прозвали
его "Колченогий Хулоен".

("Дублинцы", Джеймс Джойс)


Дина Рубина

ИЕРУСАЛИМЦЫ
Четки

Мне повезло — меня судили за писательство. За слишком удачное изображение одного из героев. Его все узнали, поднялся скандал...Мой адвокат приложил немало усилий, чтобы убедить меня написать предуведомление, — из тех, знаете, трусливых книксенов обывателю: "любое совпадение имен, ситуаций, фактов..." — в которых присядают те, кто послабее хребтом. Я отказалась, и суд был назначен. Редкому писателю привалит такое счастье на творческом пути.

После того, как меня судили и оправдали, я собралась написать когда-нибудь абсолютно вымышленную, фантасмагорическую повесть с невероятными, никогда не существовавшими людьми, с коллизиями, в которых только сумасшедший увидит посягательство на окружающую жизнь. И предварить эту бесстыдную выдумку такими словами:

"Все имена героев и события этого романа подлинны и документальны.

Автор готов подписаться под каждым словом всех этих ублюдков, кретинов, мошенников и карьеристов.

Автор не боится судебного иска, тюрьмы, ножа и удавки, людской благодарности и адова пекла, потому что наша прекрасная жизнь и есть — адово пекло.

Автор ни черта не боится.

Автору наплевать."

И это была бы очень иерусалимская книжка.

Любой честный литератор относится к своей стране, как к возлюбленной шлюхе, с которой нет сил расстаться. Я не исключение, но, кроме всех других нелепых привязанностей, у меня здесь есть Иерусалим.

Иногда вечером я выезжаю в центр Иерусалима... Еще не меркнет свет, но воздух уплотняется, а мерцающий мягкий известняк домов начинает отдавать жар дневного солнца...Свежеет ...У меня поднимается вечно низкое давление и душа наполняется если не веселием, то, скажем так, оживлением....

Теплый весенний вечер в Иерусалиме, в районе Нахалат-Шива, на улице Йоэль Соломон...

Я выбираю где сесть — в уютной траттории на крошечной площади (пять-шесть столов под клетчатыми красно-белыми скатертями), — сажусь лицом к проходящей публике, заказываю кофе или пива и смотрю...

Писатель всегда — джентльмен в поисках сюжета. Всегда гонишься за хвостом фразы, за вибрацией голоса, за интонацией — боли, нежности, счастья... Хватаешь это и — в карман. Пусть полежит, это товар не скоропортящийся. Наоборот, его полезно настаивать, как рябиновку.

...И вот, небо над крышами старого дома напротив становится цвета яблочной кожуры; над коньком крыши всплывает — в зависимости от недели месяца — либо турецкая туфелька, либо полнолунный диск, либо обсосанный кусок колотого сахара...Потом небеса густеют и неудержимо сливаются с цветом синих железных ставней, а сам дом начинает светиться и таять, как кубик рафинада в стакане чая.

Зажигаются фонари, и в этом театрально-желтом свете передо мной туда-сюда шляются туристы, влюбленные парочки, несколько городских сумасшедших, знаменитый одноногий нищий на костыле по кличке Капитан Сильвер, чокнутый русский юморист Юлиан Безродный в майке и трусах, дети, наперсточники, чинные религиозные семьи, юные обалдуи и юркие карманники...

Если долго сидеть, то в какой-то момент начинает казаться, что ты присутствуешь на репетициях некой пьесы и придирчивый режиссер без конца гоняет по пронсцениуму одну и ту же массовку...

Вот плывет зеленая шляпка на даме по прозвищу "Халхофа". Когда-то она подрабатывала экскурсоводом, водила туристов, и, представляете, с этим своим акцентом рассказывала о распятии Иисуса. "Халхофа! О, Халхофа!"

— Мовсей, как вам известно, — говорила она, — был вхож на Синайскую хору к самому Хосподу Боху! Теперь на мноих объектах войти стоит денех, а в прошлом хаду я там хуляла безвозмездно...Круом были свежевырытые пространства. А тепер, видите — вокрух клумбы, клумбы...розы со всех кончиков нашего мира. Фонтанчики пока безмолвствуют...

... — Израильтянам до нашей культуры еще срать и срать! — это уже реплика из другого летучего разговора — толпа несется дальше, дальше... Русская речь булькает, шкворчит и пенится на общей раскаленной сковороде.

— ...Захожу в аптеку, — обезболивающее купить. Она мне — "молодой человек, вы говорите по-русски?"

- "Да".

- "Так перейдем на нормальный язык!"

Напротив, в витрине кафе-гриль медленно крутится стеклянная этажерка. На каждой полочке этой кошмарной карусели, усевшись на гузку, свесив зажаренные пулочки и скрестив на грудке крылышки в задумчивости крутятся обезглавленные куринные тушки.

Вот в одном из окон второго этажа показалась заплывшая бородатая рожа (скульптор или художник — вторые этажи здесь, как правило, снимает под мастерские эта публика), волосатая ручища, звякая браслетами, протянулась к синему железному ставню и невозмутимо прикрыла его.

Через минуту этот тип спускается вниз, покупает в лавке газету "Гаарец", заказывает чашечку кофе и, облокотившись на стойку, минут тридцать пьет ее, балагуря с хозяином (я не слышу слов, но вижу поминутный посверк белых зубов в рыжей чаще).

Веселый, бородатый, в шортах, с икрастыми курчаво-прокопченными ногами, он похож на проказливого второстепенного греческого бога и кажется, — только крылышек недостает его пыльным кибуцным сандалиям.

Вот ради этих, считанных в году часов — прошу понять меня правильно — я здесь и живу...

Я наслаждаюсь. Потягивая пиво, неторопливо перебираю, — как старый торговец-араб перебирает четки своими тусклыми сафьяновыми пальцами — скользящие за спину, густые, тягучие, сдобренные тмином, кардамоном, корицей и ванилью, минуты.




*** *** ***


Многие из поклонников мною написанного, люди не то чтобы сумасшедшие, но — с трудностями проживания в этом мире. Есть несколько неудачников-самоубийц. Время от времени (и довольно часто) кто-то из них мне звонит — посоветоваться насчет какой-нибудь очередной своей неудачи или просто пожаловаться на окружающий мир.

Так, на днях часа полтора я говорила по телефону с одной молодой женщиной, которая когда-то кончала c собой, но выжила.

Не успела положить трубку — звонок.

Губерман.

— Час не могу до тебя дозвониться!

— Я разговаривала с одной своей читательницей. Помнишь, с той, что выбрасывалась из окна.

— Скажи ей, чтоб никогда больше этого не делала, — заметил он устало. — Или пусть берет этажом выше.




*** *** ***


Звонит юморист Юлиан Безродный.

- Я хочу подарить вам потрясающий сюжет для романа!

- Отчего бы вам самому не воспользоваться им, Юлиан?

- Я миниатюрист, как вы знаете. А это сюжет для грандиозного полотна. Да что там! — полагаю, вам этого на три романа хватит.

- Что же это за сюжет?

- История моей жизни!

- Понятно.

- Погодите!! Что вы, собственно, обо мне знаете? Давайте встретимся, и вы будете потрясены!

После долгих препирательств я обреченно понимаю, что дешевле встретиться с этим милым, хотя и безумным человеком. Минут двадцать еще уходит на сварливое, даже скандальное выяснение — в порядке ли у меня диктофон и сколько кассет я должна приготовить для записи, — и на другой день мы уже сидим за столиком одного из баров на любимой мною улочке Йоэль Соломон. Я заказываю пива и тосты.

Юлиан долго проверяет мой диктофон, включает, выключает его, нажимая попеременно все кнопки. "Раз, раз...— настойчиво долдонит он, — раз, раз.."

Прокашливается, вслушивается в шелест бегущей пленки, и наконец, торжественно произносит:

— Самым счастливым днем в моей жизни был день, когда умер мой папа.

После этой фразы он умолкает и долго сидит, нахохлившись, ковыряя вилочкой скатерть.

- Это все? — наконец, мягко спрашиваю я.

- Да, — говорит он. — Почему-то мне казалось, что я буду говорить долго, долго...

Я выключаю диктофон и пододвигаю к нему бокал.

— Пейте пиво, Юлиан, — говорю я ласково. — Вы действительно непревзойденный миниатюрист.




*** *** ***


Звонит Губерман:

— А я вчера в суде был. Я ж два года без прав ездил. Просрочил и не заметил. Так вот, явились мы с Сашкой Окунем. Он подошел к бабе-прокурору. Она как увидела его — Сашка же у нас красавец, — рот раззявила и мгновенно была готова из прокуроров перейти в адвокаты и даже сесть на скамью подсудимых. Сашка кивнул на меня и сказал ей: "Посмотри на него, он поэт, у него голова в облаках."

Та взглянула на меня (а я только с самолета после российской поездки, — рожа снулая, помятая) и говорит: — Вижу.

Он и к судье подкатывался с теми же баснями. Судья говорит — ладно, если признает свою вину, я не стану лишать его прав, ограничусь штрафом... Ну, и присудил 180 шекелей.

— Совсем немного! — заметила я.

— О чем ты говоришь! Я готовился уплатить полторы тыщи... Теперь разницу пропью.




*** *** ***


Что касается правоохранительных органов — в их коридорах можно встретить уже много наших. Причем, как по эту, так и по ту сторону закона.

Миша, следователь Иерусалимского полицейского управления, приходит утром на работу. Перед дверью его кабинета сидит здоровенный мужик лет шестидесяти, рубаха расстегнута, на ней пятно крови. Вся волосатая грудь в расстегнутом вороте — синего цвета. То есть, татуировка безгранична. Рядом с ним стоит девица лет двадцати с синяком под глазом.

— Вы — Миша? — спрашивает мужик. — Нам до вас.

— Миша! — говорит девица надрывно-плаксиво. — Посадите меня в тюрьму, Миша! Посадите меня в тюрьму!

Миша открывает дверь и приглашает в кабинет мужчину.

Тот садится в кресло удобно, крепко, раскидисто, кивает в сторону коридора и говорит:

Во! Видал?...воспитываешь дочь, растишь ее, лелеешь...А она папу — ножиком!...Нет, вы, Миша, не подумайте, она хорошая девочка, я ее очень люблю. Но мне ж обидно — что она витворает! Вчера привела козла вонючего...Мало, что он ростом ниже ее, он еще и кавказец... Когда она за второй подушкой вышла, я просунул голову в дверь спальни, говорю ему: — "Если ты кавказский человек, ты меня поймешь". Он говорит: "Борис Львович, я вас понял". И ушел.

А наутро мы с ней посмотрели сериал, я говорю — "Шо, доця, налей-ка нам по стакану"...Выпили мы с ней, она вдруг говорит: — "Ну, и до каких пор ты будешь блюсти мою нравственность?" Я говорю — "давай, доця, еще по стакану выпьем". Она выпила и забыла тему...И вроде все тихо стало, но тут она принялася мене из гостиной музыкой выживать.

"А ну, говорит, старый пидорас, вали в свою комнату, я здесь буду магнитофон слушать."

И вот это, Миша, мене достало! Я ж в нее жизнь вкладывал, я ж..! — "Доця, — говорю,— слово сказано, надо за него ответить...Я, — говорю, третий месяц здесь живу и хочу о своей стране новости слушать в гостиной, не таясь. Я хочу знать — шо в стране происходит...Вот, скажите, Миша, почему у женщины, которая нас записывала, три звездочки на погоне, а у вас только одна?

Миша объяснил, что это не звездочка, а листик дуба, объяснил — что это означает.

— Видите, все же знать надо... — удовлетворенно замечает мужчина.

Девица влетает в кабинет, и с порога:

— Посадите меня в тюрьму, Миша, посадите меня, суку, в тюрьму! Я так переживаю, так переживаю, я так папу люблю!

— Любишь, что ж ты папу ножиком в живот пырнула?

Девица вдруг меняется в лице: — Да!? А вот это видел?! — отводит длинные волосы с шеи, на которой обнажается синяя линия — стронгуляционный след.

Перемена декораций.

Выясняется, что папа душил ее проводом от магнитофона. ("Ты у меня послушаешь музыку, щас, ты у меня услышишь фанфары!"). Когда, говорит она, все перед глазами поплыло, и в ушах звон начался, она уцепилась за холодильник и наверху вдруг нащупала ножик...

— Да шо ему сделается! — плаксиво говорит она, — Вон он — какой жирный, я ж ему только жир колупнула. Ничего с ним не станется !...

Крепко сбитая, смуглая, румяная, она чуть не прыскает вся от соков, в ней бродящих. А чего, говорит, он лезет в мою жизнь! Все гуляют! И я буду! Вон Райка с солдатом за мороженое переспала, и я буду!




*** *** ***


Да, в этой пестрой стране основной фон декораций — защитного цвета.

Три резервиста, отпущенные на субботу, лежат на весенней травке в Саду Роз, неподалеку от Кнесета. На газете перед ними — остатки только что съеденного солдатского пайка — банки из-под тушенки, скорлупки от яиц. Они лежат, беседуют — о чем могут беседовать сорокапятилетние отцы семейств? — о расходах на свадьбу дочери, о банковских ссудах, о растущих ценах на бензин...

На дорожке появляется группа туристов явно из России — паломники, все в крестах, бороды лопатой...Проходя, неодобрительно смотрят на солдат и один говорит громко: — У-у! Лежат, загорают, агрессоры сионистские, убийцы, людоеды!

Один из резервистов приподнимается на локте и говорит по-русски лениво и доброжелательно:

— Да вы не бойтесь, проходите. Мы уже предыдущей группой туристов пообедали...

Это отрывок. Полностью Вы можете прочесть текст Рубиной здесь:

http://www.dinarubina.com/texts/ierusalimtsy.html

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 9 comments