dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Categories:

Ее звали "Регина"-5

Эта глава о последних годах жизни Давида. Помните, как Берберова назвала эти последние годы своего друга - счастливыми в своих мемуарах? Я их процитировал. Почитайте о таких "счастливых" годах:



Последняя любовь Давида Кнута, 18-тилетняя актриса Виктория Шаровская, которая перешла в иудаизм и стала Лeей Кнут.


Бетти Кнут, дочка Ариадны и падчерица Давида. Давид любил ее как родную дочь. Ее судьба была ненамного счастливей судьбы матери. Ушла она из жизни в том же возрасте, что и мать, в 38 лет.
Она была еврейской террористской, подпольщицей ЛЕХИ, организации, которая была вне закона даже в Израиле, не говоря уже о других странах.
После долгих поисков я нашел только одну фотографию Бетти, нашел на сайте ветеранов ЛЕХИ.


"Неизвестные солдаты". Гимн "Лехи".

Слова и музыка: Яир Штерн. Именно Штерн был руководителем отколовшегося от "ЭЦЕЛ" "ЛЕХИ", т.е. тех, кто, убивал и взрывал англичан.

Вот текст на русском:

Мы солдаты без формы, имен у нас нет,
А вокруг тьма и горе людское.
Мы навеки поклялись хранить наш завет,
Нас лишь смерть может вырвать из строя.

Припев:

В те багровые дни, крови мук и резни
В непроглядные ночи страдания
На священной земле мы поднимем одни
Наше гордое знамя восстания.

Не рабы мы, которых согнал страшный бич
Проливать свою кровь на чужбине
Жизнь отдать за народ - вот великий наш клич,
И свободными быть нам отныне.

В те багровые дни...

Да, мы знаем, тернист и опасен наш путь
Впереди нас невзгоды и беды,
Но ни козни врагов, ни тюрьмы мрак и жуть
Нас не сломят в дороге к победе.

В те багровые дни...

Тех из нас, кто в кровавом сраженье падет
Похоронят тайком в тьму ночную.
Но их место множество новых займет,
Чтоб продолжить борьбу роковую.

В те багровые дни...

И слезой матерей, их рыданьем в ночи
Чистой кровью младенцев невинных,
Как цементом скрепим мы тела-кирпичи;
Дом отстроим любимой отчизны.



8. Бетти и Виргиния-Лея



Довид недолго наслаждался тишиной и одиночеством. Йоси чаще жил в пансионе, но уже взрослым дочерям Ариадны, которые целый год вели самостоятельную жизнь, пришлось поселиться с ним. Мириам закончила занятия за границей, Бетти слишком слаба она была ранена на фронте, где работала военным корреспондентом французской газеты. Никто из родственников не хотел принять девушек. Если Мириам была все такая же шумная, напористая, то Бетти совершенно переменилась она с увлечением занималась домом, возилась с умным и жизнерадостным Йоси, решив начать после войны все с нуля. Эли изредка писал из Эрец-Исраэль. Довид был тронут участием и терпением, которое Ева проявляла к этому трудному ребенку.

Мириам быстро выскочила замуж, и Кнут с Бетти сняли маленькую квартиру возле Булонского леса. К удивлению Довида, они отлично ладили. Их жизнь была полна хозяйственных забот, законных удовольствий и труда со стороны они могли сойти за благодетельных супругов, если бы не разница в возрасте. Бетти опубликовала книгу своих фронтовых впечатлений. Книга стала популярной, а Бетти преисполнилась своей значительности. Довид уже умел ценить тихие размышления на свободе, пейзажи без людей, мирные вечера с книжкой. Но многие представляли его иначе для них он был героем Сопротивления, и Кнут должен был соответствовать этому представлению. Ему пришлось поневоле сталкиваться с разными типами, в которых мужество и благородство уживались с тщеславием, бестолковостью и претенциозностью.

...На бельгийской границе таможенники обыскивали пассажиров тщательнее, чем обычно ловили контрабандистов из Франции. Бетти редко ездила по железной дороге ради личных дел, чаще с заданиями раньше - «Еврейской армии», а теперь организации ЛЕХИ, боровшейся за свободу Израиля против англичан. Бетти с невозмутимым видом достает пачку печенья, распечатывает ее, беспечно глядя в окно, ногой отодвигает подальше от себя чемодан с двойным дном. Таможенник входит в купе. «Чей это чемодан?» - спрашивает он. Пассажиры безмолвствуют. « А вам, мадемуазель, придется пройти со мной». Бетти идет, не ощущая своего тела, чемодан покачивается в руках таможенника. Это провал.

Довид не удивился тому, что его падчерица попала за решетку. Этим должно было кончиться, затишье было обманчиво. Малышка всегда рисковала и как будто специально лезла в самое пекло. Во время оккупации работала с матерью в Сопротивлении, после освобождения Франции вела репортажи оттуда, где продолжались бои. Невозможно все время выходить сухой из воды, если вокруг буря когда войска форсировали Рейн, осколком ее ранило в голову. Потом она вступила в ЛЕХИ, которая искала связи во Франции, и вот теперь ее посадили, потому что нашли в ее чемодане взрывчатку.

Довид едет в Бельгию, чтобы повидаться с Бетти в тюрьме. Он коротает время, глядя в окно вагона, лишь бы отвлечься от предстоящего тягостного свидания. Ева, «милый-милый, бедный-нежный-нужный друг»*! С глазами, опухшими от сна, как сомнамбула, ранним утром Ева бесшумно скользит по еще темной квартире и быстрыми движениями готовит завтрак для Довида, который должен отправляться в распоряжение своего полка. Ариадна еще спит рядом с ним... Почему эта картина так глубоко его волнует и часто вспоминается?

Конвоир ввел малорослую, худенькую, жилистую Бетти. Она показалась Довиду слишком заоблачной, слишком истончившейся от какой-то внутренней тревоги. Конвоир усадил ее за широкий стол напротив Довида. Бетти тряхнула коротко стриженой курчавой головой, тщательно расправила юбку на коленях, положила руки на стол и стала вытаскивать ниточку из обтрепанного манжета невзрачного фланелевого платьица, пряча глаза. Довид не знал, с чего начать разговор.

-Как Йоси?- бесцветным голосом спросила Бетти.

-Не беспокойся, Тики. Все хорошо, он в пансионе.

-Ты дал ему теплый свитер? По вечерам бывает прохладно...

Вдруг Бетти подняла округлившиеся глаза, она была полна отчаянной решимости, приготовившись сказать ему что-то важное.

- Знаешь... тут у одной девушки есть зеркальце, такое, увеличительное. Вчера утром я посмотрела на себя... и вдруг мамино лицо перекрыло в нем мое. Понимаешь, она испытывала то, что испытала я, точно те же чувства, что я теперь, она, точно как я, сжала губы, нахмурила брови, вздохнула абсолютно так же. Я как будто безжалостно поняла сама себя через нее без иллюзий, без капли надежды. Так, как будто я всегда чувствовала это, но осознала только сейчас. Все, что я делаю после ее смерти, - это разделяю ее судьбу. И Ариадна когда-то сказала точно те слова, что я сейчас скажу тебе. Ты не думай, что это из-за того, что я угнетена, выбита из колеи, не думай, что это одно из моих настроений. Наоборот, я чувствую себя очень хорошо, я весела, склонна, скорее, к оптимизму... не смотря на такую дурную погоду... Довид! Ты должен на мне жениться!

-Н...нет... погоди, что ты сказала?

-Может, тебя пугает разница в возрасте? быстро-быстро заговорила Бетти, - так это ничего... ничего... мы Йоси заберем из пансиона... я буду убирать, ходить на рынок... ждать тебя по вечерам.

- Бетти, Довид прикрыл своей ладонью ее руку. - Это нервы. Выйдешь из тюрьмы, и мы еще поговорим. Он глянул на нее и подумал, как мало она похожа на свою мать. Совсем другая. А ей кажется, что такая же. Но... если бы она не была другая! Если бы!.. Он и так открыл ей свой дом. Когда она пришла к нему никому не нужная, больная, он понял, что без него Бетти быстро пойдет ко дну. Мог ли он тогда доверить ее воле течения? Но если опять и навсегда?.. Нет, это будет ему слишком дорого стоить. Она совершенно не отдает себе отчета в своих поступках, слишком увлечена авантюрной стороной борьбы за судьбу Израиля. А ведь эта борьба уже переросла эпоху подполья и индивидуального героизма.

Мириам увлекалась работой в небольшой театральной труппе. Однажды вечером она позвала Кнута посмотреть спектакль. Довид не решился отказать Мириам, пришлось пойти. В маленьком зале играли полупрофессиональные актеры. Довид приготовился проскучать весь вечер, как вдруг появилась главная героиня. Девушке было лет 18, прозрачная, нежная, диковатая. Довид, как завороженный, следил за ее перемещениями по сцене. Казалось, не хватает небольшого движения воздуха, чтобы это трогательное существо растаяло в луче театрального прожектора. И вдруг она обернулась и заговорила. Сначала ее голос. Он был тихий, но неожиданно мощный, полный решимости. А глаза! В них мудрость много пережившей женщины. Откуда все это в восемнадцатилетнем ребенке?

-Кто это? - спросил он у Мириам.

-Восходящая звездочка по имени Виргиния Шаровская. Про нее уже пишут серьезные парижские критики.

И она не заболела звездной болезнью, как наша Тики после выхода ее книги?

-Что ты! Она такая тихоня! Из дома ее не вытянешь. Никогда не ходит даже на дансинги, хотя ты бы видел, как она танцует! И представь, принципиально не красится, только на сцене. Не от мира сего! Она помолчала немного, затем попросила: -Знаешь, мы собираемся ставить пьесу про Трумпельдора, пьеса написана по-немецки, ее кое-как перевели, не мог бы ты привести текст в порядок?

Довид с радостью подумал, что ему предоставляется шанс еще раз не только увидеть Виргинию, но и поговорить с ней, узнать ее ближе. И в то же время он боялся этой встречи: что, если в жизни загадочная Виргиния обыкновенная маленькая актриска?

Но Виргиния оказалась ни на кого не похожей. Она не старалась приукрасить себя ни нарядами, ни косметикой, она ничего не играла вне театра. Ей это было не нужно. В серьезной девушке помещалась огромная таинственная душа, которой тесно было в хрупком теле. Каждое ее движение повиновалось сильному внутреннему импульсу, казалось, она сдерживает себя, чтобы не оторваться от земли. Зачем он говорил ей все время об Ариадне? Не искал же он в восемнадцатилетней девушке ее тень? Она совсем не такая, как Ариадна, но все-таки есть у них общее это внутренняя убежденность, сила духа.

Довид с удивлением увидел, что их чувства совпадают. Куда это их заведет? У них огромная разница в возрасте 30 лет. Женитьбы на Бетти в первую очередь именно из-за этого казалась ему дикостью.

Они больше не мыслили своего будущего друг без друга. Виргиния уже знала, какую большую роль в жизни Довида играет Ева, и заочно полюбила ее, потому что ей нравилось все, что было связано с Довидом. Но она была болезненна, выросла в нищей, нелепой, малокультурной семье, мало читала, почти ничему не училась. Общение с Кнутом быстро преобразило ее. Она была еврейкой только по отцу, и решила пройти гиюр, повторив путь Ариадны. Окружающие не могли объяснить происходящих с ней перемен. На людях они оба вели себя так, что никто бы не догадался, какие сильные чувства таят эти двое, внешне спокойные, вежливые.

Бетти вернулась из заключения и почувствовала в доме невидимое присутствие Виргинии. О ней часто вскользь говорили Довид и Йоси. Но когда Йоси, обмолвившись, несколько раз назвал ее Виргинией, Бетти вспылила и захотела посмотреть на ту, которая так неожиданно вторглась в их дом. Бетти была очарована естественностью девушки. Она вернулась после встречи с Виргинией и потребовала от Довида, чтобы тот немедленно женился.

Довид и сам думал, что же ему делать дальше? У него было много бытовых проблем, но и он, и Виргиния верили, что горести к ним могут придти только извне. И он решил официально оформить брак с Виргинией, отвергнув все «против». Оставалось убедить родителей Виргинии. У них был веский, на их взгляд, аргумент, препятствовавший браку: Кнут старый, бедный безвестный писака. «Но какие еще кандидаты могут найтись у бедной болезненной актрисы, которую вы не научили даже вести хозяйство? возражал им Довид. Либо коммерсант, а Виргиния категорически против такого варианта, либо актер, а чем актеры лучше «нищего писаки»? У меня она получит уход, образование, она сможет совершенствовать свое актерское дарование благодаря моим связям...» Тут вмешалась Виргиния и сказала, что или Довид, или никто и никогда, и в ее голосе было столько решимости, что родители поняли она не шутит.

Весной 1948-го года они поженились. Виргиния прошла гиюр и стала Леей. Они вместе совершили путешествие в Израиль. Виргиния-Лея понравилась Еве, но Эли с первого взгляда не принял новую жену Кнута. Он был уверен, что Довид его родной отец, и не мог простить ему новой женитьбы и того, что он перебрасывает сына от одних чужих людей к другим. Довид терзался своим бессилием при их бытовой и материальной неустроенности ему не потянуть еще и воспитание Эли. Тем сильнее он чувствовал себя в долгу перед Евой, которая делала для мальчика все, что могла. Кнут мучительно взвешивал шансы устроить свою жизнь в Израиле и понимал, что ничего утешительного его не ждет.

Супруги вернулись Париж. Он был прекрасен свой неподвижной красотой. Поздно вечером Довид, возвращаясь домой, вышел на перекресток, который столько раз когда-то пересекал на велосипеде. Улицы были безлюдны. Светил одинокий фонарь, выхватив из темноты маленький пятачок -

 

Кривые фонари и стук шагов негулких,

Печаль и сон пустыни городской.**

У того, кто поставил здесь этот фонарь, была цель, и у фонаря есть дело. А кто и зачем поставил сегодня Довида в тумане на ветру четырех дорог? Сегодня он должен снова решать, по какому пути идти. Но в какую сторону ни глянешь путь утопает во тьме, а вдали безнадежно свистят косматые паровозы.

*строчка из стихотворения Кнута «Мара»

** Из стихотворения Д.Кнута «Ночь»

 

9. Йоси

Летом 1949 года Довид встретился со старым другом Андреем Седых, показал ему свою недавно вышедшую книгу «Избранные стихи», куда включил то, что считал самым значительным из написанного. Они вспомнили прежние годы, поговорили об Ариадне. «Знаешь, - сказал Андрей, - а ведь Париж стал совсем чужим!» Эта встреча, этот разговор окончательно подтолкнули Кнута принять решение: наверное, в Израиле он, русский поэт, никому не будет нужен, но и здесь его ничто больше не держит. И они втроем собрались в путь Довид, Лея и Йоси.

На корабле «Негба», который навсегда увозил их в Землю обетованную, Довид рассказывал шестилетнему сыну библейские истории. Малыша укачивало, и он в тайне надеялся, что Бог рассечет перед ними море, как в одной из этих историй. Йоси предстояло жить в интернате, отец описывал ему, как там будет интересно: в интернате все маленькое, специально для детей! Мальчик уже мечтал поскорее попасть в это волшебное место.

Потом были первые месяцы неустроенной жизни на новом месте. Болезненная Лея чувствовала себя неважно, и Ева сначала предложила им немного пожить у нее. Полгода семья прожила в киббуце Афаким, учились ивриту в Кирьят-Моцкине. Довид настаивал, чтобы дома все говорили на иврите. На праздновании двухлетия государства Израиль Лея читала стихи на иврите, даже сабры сказали, что это и есть настоящий иврит.

Лея делала большие успехи и в театре - ее приняли в труппу «Габимы». Кнут подумал, что теперь им стоит поселиться в Тель-Авиве, где не только Лея будет ближе к своему театру, но и он сможет участвовать в культурной жизни. В Тель-Авиве они почувствовали себя брошенными на произвол судьбы, никого не интересовало, где они будут жить насколько месяцев, пока не получат постоянное жилье, а приличные съемные квартиры были им не по карману. К тому же Кнут понял, что пресытился богемной жизнью. Местные литераторы, в том числе и выходцы из России, показались ему чужими. Может быть, дело не в них, а в нем? Кнут просил их перевести свои «Избранные стихи» на иврит, чтобы издать потом сборником, но и из этого ничего не получилось.

Довид вообще был слишком чувствителен к грубости и хамству, а в израильской повседневности он соприкоснулся с этим лицом к лицу. Дрожа от бессильного гнева, он прокладывал себе путь в горланящей толпе. Он плохо знал иврит, и ему часто казалось, что сабры надсмехаются над ним или над Йоси. У отца при этом было такое лицо, что Йоси делалось не по себе. «Пойми, - говорил Довид сыну через несколько мгновений, уже с улыбкой, - мы все подкидыши на этом свете. Кто знает, кого Бог задумывал сотворить в этот миг, когда вдруг получились мы? Может быть, вовсе не нас. Не важно. Он брал сына за руку и произносил магическое слово, всегда по-русски, Идем! Главное, что ты это ты, а я это я».

«Кто это я? раздумывал Йоси, уже лежа в постели. - Любая вещь, которая в меня брошена, как в воду, оставляет на мне свой след он трогал пальцем ушибленную коленку. - Я какое-то обещание кому-то, и я - все причины на свете». Его глаза слипались. «Разве знаешь наверняка, что есть сон, и что растает на рассвете, а что останется?» Мысли путались, он засыпал быстро, когда отец был с ним. Тогда он ни о чем не беспокоился.

Кнут и Лея купили квартиру в Гиватаиме, в квартале Бицарон, перед домом был маленький участок. И Кнут с удивлением обнаружил в себе тягу к выращиванию кабачков, редиски, капусты. Он двигался вдоль грядок бесшумно, вкрадчиво-осторожно, будто не от мира сего, будто погруженный в прошлое. С соседями он общался только по необходимости. Он больше не верил в восхождение своей литературной звезды на новой родине, надеясь только на успехи Леи, и больше не писал стихов. Он слишком близко видел такие вещи, после которых нянчиться с самим собой ему было стыдно. Он не мог себе простить, что вот живет, а доверившиеся ему люди были изувечены или умерли в пытках. И пытали их нормальные с виду читатели книг!

Кнут слабел день ото дня. Лея отвела его к врачу. Диагноз был безнадежный: рак. Настал день, когда Довид вместе с Йоси ехал в переполненном автобусе и, тронув кого-то за плечо, со смущением попросил уступить ему место. Йоси заплакал, но отец сказал ему:

«Всякое бывает, не плачь!»

Мысль о том, что чужие руки будут рыться в его бумагах, когда его не станет, вновь посетила его. И он начал разбирать свой архив, уничтожая то, чего не должны были видеть ничьи глаза. Под вечер он и Лея выходили погулять, беседуя о театре и поэзии. Довид из последних сил притворялся нормальным человеком, как все соседи, но никак не мог привыкнуть ходить в рубашке с расстегнутым воротом и в сандалиях, ведь в Париже он носил модные туфли и рубашку с галстуком. Он так мечтал проститься с Парижем! И они поехали туда вместе с Леей, и Довид попрощался с друзьями, которые там еще остались. Эта поездка отняла у него последние силы. Когда они возвратились в Израиль, Кнута положили в больницу. Он лежал в одной палате с тяжелораненым солдатом. Довид иногда гладил его по лицу, парень благодарно пытался произнести какие-то клочки слов. Довиду казалось, что это мычание означает: я не сдамся! И он, и этот солдат были необходимы друг другу.

Йоси понимал, что состояние отца безнадежно. Однажды февральской ночью 1955 года Йоси думал о нем, вспомнил его горячие большие объятия, его любимое слово «идем», - и разрыдался так громко, что проснулся сосед по комнате.

Наутро воспитатель сказал Йоси: «Твой отец умер. Ты понимаешь? Твой отец умер». - «Да-да, я понимаю», - слишком спокойно ответил Йоси.

Во время похорон он с недоверием смотрел на погребальные носилки. Неужели это тело с раздутым животом, завернутое в саван его отец? Нет же, сейчас он появится сзади и объяснит, что произошла ошибка... Как же так, ведь он обещал:

 

Я не умру. И разве может быть,

Чтоб - без меня в ликующем пространстве

Земля чертила огненную нить

Бессмысленного, радостного странствия.

 

Не может быть, чтоб - без меня земля,

Катясь в мирах, цвела и отцветала,

Чтоб без меня шумели тополя,

Чтоб снег кружился, а меня не стало!

 

Не может быть. Я утверждаю: нет.

Я буду жить, тугой, упрямолобый,

И в страшный час, в опустошенном сне,

Я оттолкну руками крышку гроба.

 

Я оттолкну и крикну: не хочу!

Мне надо этой радости незрячей!

Мне с милою гулять - плечом к плечу!

Мне надо солнце словом обозначить!..

 

Нет, в душный ящик вам не уложить

Отвергнувшего тлен, судьбу и сроки.

Я жить хочу, я буду жить и жить,

И в пустоте копить пустые строки.*

 

Потом Йоси прочитал пунктуально, со всеми ударениями, кадиш, раввин надорвал на нем рубашку.

Йоси вернулся в интернат, и им овладело странное чувство. Не было ни печали, ни горести, ничего трагического. Просто он стал слишком легким, будто из него что-то вынули. Он стал слишком свободным. Теперь он сам по себе.

 

...Поезд стоит среди ледяного поля. Полустанок. Перекресток. Распутье. Довид продышал в заиндевелом окне маленькое пятнышко и увидел на перроне заплаканных Лею, Еву, Йоси, Бетти, Мириам, Эли.

Поезд тронулся и повез его туда, где ждут его Ариадна, родители, к старым друзьям, к товарищам по Еврейской армии, к шести миллионам евреев, в число которых он случайно не попал.

А на заиндевелом стекле раскинулись листья пальм, оливковые сады, среди которых гуляют надменные верблюды и пейсатые цадики, и девушка по имени Юдифь долго машет смуглой рукой ему вслед.

 

Войти в последний поезд мой,

Рассматривать пейзаж, текущий в ритме

Собственном,

И открывать,

Что пассажиры вовсе не пассажиры,

А станция конечная твоя с горизонтом

Отдаляется.**

 

*Стихотворение Д.Кнута

**Стихи Йоси Кнута, перевод с иврита.



Конец

Автор благодарит за помощь заведующего кафедрой Славистики при Еврейском университете в Иерусалиме доктора С. Шварцбанда, профессора кафедры Славистики при Еврейском университете в Иерусалиме В.Хазана, заведующую Русской библиотекой в Иерусалиме К.Эльберт.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments