dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Categories:

Ее звали "Регина"-4

Я завершаю свою публикацию о Ариадне Скрябиной - "Регине", последними главами книги о Ариадне и ее муже, Давиде Кнуте. Это примерно треть объёма всей книги.
В личном режиме у меня есть в ЖЖ весь текст книги. Я его просто для себя и подруги поставил. Мы сами прочли, а может и перечитаем когда-нибудь.
Но вряд ли моим читателям будет интересна вся книга полностью, впрочем, если будет такое желание, поставлю и остальные главы в публичном режиме.
Книга называется "Насущная любовь Давида Кнута". Взята она отсюда, но ее надо выгружать к себе на компьютер, это файл в режиме .doc:
http://dovid-knut.form.co.il/main.html
Я ее уже выгрузил, поэтому она есть у меня в ЖЖ.
Написала ее израильтянка Светлана Бломберг. По-моему, эта книга лучше написана, чем книга дочери Ариадны о её матери. Тем более, что книгу Татьяны не перевели полностью с французского. А Светлана, как Вы догадываетсь сразу писала свою книгу на русском:

Вот это автор книги, которую я частично здесь публикую:

7.Гибель Регины

Обман всегда был неизменным спутником настоящей любви.


Обман окружает нас, как воздух. Какое чувство сейчас сильнее
отвращение или презрение? Sic transit... Любовь Ариадны не перенесла разлуки, она даже не остановилась перед разрушением семьи, принеся в жертву двух малышей. А Довид наивно верил в стойкость любви назло обстоятельствам! Ариадна низкая, вульгарная, - подобна многим другим? Чего же тогда стоит мир? Холод... Лед... Пустота... Все чувства исчезают. Довид бредет куда глаза глядят - ни мысли, ни звука, ни света.

 

Тише... Что ж, что оказалось ложью

Все, чем жил, - все, от чего умрешь!

Ведь никто тебе помочь не сможет,

Ибо слово п о м о щ ь тоже ложь.

 

Все в порядке. Улица и небо...

Тот же звон трамваев и авто.

Грустно пахнет зеленью и хлебом...

Все, как было: все не то, не то.

 

Ты забыл, что наша жизнь смертельна,

Ты кричишь в надежде беспредельной.

Не услышит никогда никто.

 

-Друг мой...

Нет ни друга, ни ответа.

О, когда бы мог не быть и я!

 

За домами, в пыльные просветы,

Сквозь деревья городского лета,

Проступает, чуть катимый ветром,

Белый океан небытия.

 

Может, лучше вообще ни к кому не привязываться? Тогда и не почувствуешь предательства, оно по тебе не ударит. У каждого своя правда. В конце концов, Ариадна не обязана поступать так, как ему кажется правильным и благородным. Но Ариадна была частью его сердца. Она предала его, и часть сердца умерла.

Да что там, на самом деле каждому из нас приходилось предавать. Мы все состоим из лицемерия. Но, в конце концов, любая боль физическая или душевная делает нас сильнее. Лучше уж сказать себе так: предательство это перекресток, предательство повод к переменам. Мы становимся стойкими к неудачным поворотам судьбы, мы смелее выходим на перекрестки и смотрим в лицо встречным. Не доверять людям, не верить им? Но так можно пройти и мимо тех, которые могли бы стать нам настоящими друзьями. Такими, как Ева. «Дай руку, Хавеле», - писал Довид Еве, разложив листок на колене. Он делал мучительное признание в том, что ей теперь придется воспринимать его и Ариадну порознь.

«-Что ты ищешь, мальчик?

-Счастья!

-В мусорном ящике?

-Ну да. Разве вы не знаете, что для одного гадость, для другого радость!»

Кишиневский мальчик Довид-Ари умел добывать радость жизни по крупицам даже из ее малостей. Увидав свою детскую любовь с другим, он долго бродил по булыжным мостовым городских окраин, прислушиваясь к странно-утешительной музыке отчаяния, и приходили первые стихотворные строчки. Он все ходил и повторял их, и мир перед ним безмерно раздвигался. И теперь стихи спасли бы. Но их больше не было.

Предательство можно понять и простить. Но забыть никогда.

Предательство может уничтожить не только отдельного человека, но и города, и цивилизации. Предательство данного слова, полученного взамен доверия. Одна из давних приятельниц Довида разболтала своему любовнику, который оказался сотрудником абвера, о существовании «Еврейской армии».

Вечером 22 июля 1944 года Ариадна и Рауль ждали нескольких членов «Еврейской армии» и девушку по кличке Пьеретт - она должна была принимать присягу. Чтобы легче было передвигаться по городу, Рауль носил теперь форму французской милиции - сменил свой мешковатый пиджак на черный мундир, а кепку на черный берет с кокардой. Встретившись у входа в дом, Ариадна и Рауль поднялись на третий этаж. Там Ариадна жила под видом портнихи, - чтобы никого не удивляло, почему к ней ходит много разного народа. Но едва Ариадна отперла дверь, как тут же поняла: засада! Молодой человек, точно в такой же форме, как Рауль, заставил их отступить вглубь квартиры, и, не сводя с них дула автомата, ногой захлопнул дверь: «Не двигаться! Не разговаривать!» Все вещи в квартире были разворочены. Посередине комнаты в кучу было свалено оружие, горнолыжные ботинки и рюкзаки экипировка для еврейских детей. «Мадам Фиксман?» - спросил второй милиционер постарше, который стоял над этой грудой. - Вы арестованы». В ту же минуту раздался стук в дверь пришел ни о чем не подозревавший Томми, который вместе с Пьеретт занимался продуктовыми карточками. «О, вот и еще гости пожаловали! - сказал тот, что был постарше. Не своди с них глаз, а я схожу за подкреплением». Он вышел за дверь. В этот момент Рауль схватил со стола бутылку и швырнул в голову охранявшего их милиционера. Падая, охранник полоснул по ним автоматной очередью. Ариадна, даже не вскрикнув, замертво упала на пол. Рядом со стонами свалился Томми. Рауль, не помня себя и не чувствуя боли, выскочил на лестницу и скатился вниз. Милиционеры, услышавшие стрельбу, пробежали мимо наверх, не обратив на него внимания. Пьеретт, которая не успела войти в квартиру, видела, как они вынесли на носилках еще живого Томми.

Поздно вечером стало известно, что Томми умер. Пьеретт отправилась для его опознания. Она с ужасом поняла, что перед смертью его пытали, но, как оказалось, он никого не выдал.

Рауль кое-как доковылял до кого-то из своих друзей и потерял сознание. Его так и не успели расспросить, что же произошло на улице Ля Помм. Рауля наспех перекрасили в брюнета, нацепили дымчатые очки, одели в пальто, хотя стояла июльская жара, и в ночной темноте повезли в надежное место. Доктор Эпштейн извлек пулю из его ноги. Рауль долго не приходил в сознание, но когда вдруг очнулся, первым делом вскричал: «Регина! Где она?!» Пьеретт молчала, не в силах сказать ему правду, но Рауль понял все сам. Он откинул плед, вскочил на раненные ноги, упал, но пополз куда-то. Пьеретт пыталась уложить его на кровать, но он бился в рыданиях и кричал, порываясь бежать.

  Довид жил в благополучной Женеве, терзаясь за своих близких и друзей, которым он ничем не мог помочь, и узнал, что Ариадна погибла, только осенью. Успела ли она получить письмо об их окончательном разрыве, которое он ей написал? Как же так - ее уже не было, а он в это время переживал ее измену! Он вел с ней внутренние диалоги, полные горечи и упреков, не зная, что ведет разговор с женщиной, которой нет больше не только в его жизни, но и вообще нет нигде!

Уже 25 августа 1944 года, всего через несколько недель после гибели Ариадны, машина маршала де Голля двигалась во главе военного парада в освобожденном Париже. Роль евреев в Сопротивлении была признана де Голлем, он сказал: «Синагога дала больше солдат, чем церковь». Посмертно Ариадна была награждена бронзовым Военным крестом и медалью за участие в Сопротивлении. Довид не получил ничего.

Он вернулся из Швейцарии в Париж. И хотя Кнут получил несколько предложений о работе, сам себе он представлялся воплощением еврейской потерянности. Промозглый ветер гулял на перекрестках. Парижские пейзажи и кафе больно ранили воспоминаниями о близких людях, одни из которых умерли, других разметало по свету. Кнут снова жил в том же доме, где находилась до войны редакция газеты, которую они издавали с Евой и Ариадной. Но там не осталось никаких следов прошлого: немцы разорили весь их архив. Ничего из того, что писала Ариадна, не сохранилось. Пропали и его собственные рукописи. Даже ни одного из его довоенных сборников стихов у него теперь не было.

Он без цели бредет по предместью в закатный час, не переставая удивляться волшебным оттенками серого цвета, которые можно увидеть только в Париже, брезгливо думая о том, что сейчас ему предстоит окунуться в душную сладковатую волну подземной вони метро. В нише отсыревшей стены стоит оборванный старый лоточник. Уличные мальчишки, взобравшись на стену, палкой достали его замусоленную шляпу и сбросили с его головы. Старик издал жалобный стон и, беспорядочно взмахнув руками, упал на колени. Пока он суетливо вылавливал шляпу из лужи, вокруг собрались зеваки: две провинциальные девчонки, на вид существа беззлобные, заливисто расхохотались, сверкнув крепкими лошадиными зубами. Рабочие, одуревшие без дела, подбодрили обидчиков. Какой-то молодчик поддел носком ботинка шляпу несчастного и швырнул ее еще дальше. Довид не выдержал. Он схватил молодчика за локоть и медленно, стараясь быть спокойным, сказал, что тот ведет себя дурно, издеваясь над беспомощным, который не может за себя постоять. В одно мгновение толпа тесно окружила их, дюжий рабочий придвинулся к щуплому Довиду и угрожающе зашипел: «Шел бы ты своей дорогой...» - и помахал перед большим носом Кнута чугунным кулаком. Сзади их начали теснить. Раздались вопли: «Сволочь, еврей обижает мальчишку! Дать ему в зубы!» Рабочий придвинулся к Довиду ближе. Окружающие сладострастно предчувствовали драку. И тут в душе Довида закипело что-то давно знакомое, более повелительное, чем страх перед крепкими кулаками. Ему ударила в голову яростная гордость, благодаря которой среди кишиневских ребят он считался одаренным сверхъестественной силой, слыл неустрашимым и чрезвычайно опасным. Довид с чудовищным спокойствием повернулся и, глядя глаза в глаза, толкнул рабочего в монолитную грудь. Тот, не ожидавший сопротивления, отшатнулся. Довид так же медленно пошел прочь. Тень недоумения на миг замешкалась на невыразительном простодушном лице рабочего, и он отвернулся к товарищам. Опустошенный и оглушенный, Довид долго стоял в каком-то дворе над грудой балок и жестянок.

Он был подавлен, но органически не переносил одиночества. Милая француженка, которая баловалась литературой, пригласила его в свой домик в горах. Обстановка располагала к романтической жизни и творчеству старинная мебель, пылающий камин, великолепные книги. Кнут пытался ей рассказать о том, что случилось с ним на закате в парижском предместье, но она не понимала, что потрясло Довида до глубины души в этой уличной сценке. Кнут писал прозу и очерки, но настроение оставалось отвратительным он чувствовал себя разбитым, ничего не ел, страдал бессонницей и галлюцинациями, перед глазами то и дело вставало истерзанное ужасом лицо жалкого старика, мучила слабость и обмороки. Кнут не отвечал писательнице тем, чего она от него ожидала.

Довид вернулся в Париж и старался отвлечься серьезной работой, собирал документы о жизни и борьбе евреев во время немецкой оккупации, собирался написать воспоминания об Ариадне, редактировал еврейскую газету, сотрудничал на радио. Он написал книгу о еврейском Сопротивлении, у истоков которого стоял сам, но своего имени там не назвал, вскользь упомянув лишь Ариадну и Бетти.

Больших усилий стоило установить памятник на могиле Ариадны в Тулузе. На нем были изображены маген-давид и флаги - французский и еврейский.

Довид отправил Эли в Эрец-Исраэль. Мальчик, так много переживший за свою десятилетнюю жизнь, не принадлежащий уже своему прошлому и не представлявший будущего, тоже чувствовал себя потерянным в чужой для него стране. Ему не сказали, что его мать погибла, но он вообще мало знал о своем происхождении. В киббуце, где он жил, он был чужаком, и еще много лет его не оставляло ощущение неприкаянности.

 

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments