dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Category:

Специально для Кирилла Анкундинова.

Вот здесь мы с Кириллом немножко поговорили о поддержке государством "слабых", в частности, гуманитариев.

http://dandorfman.livejournal.com/1007995.html
И Быков и его горячий поклонник Анкудинов считают, что без поддержки государства гуманитарии вымрут, я считаю, что гуманитарное образование специальности не дает, это всего лишь хобби, за которое в общем случае денег не платят, хоть если повезет, то можно и найти синекуру. В Америке проблема гуманитарного образования такая же острая. Американские университеты готовят гуманитариев в количестве раз в сто превышающем реальные потребности общества.
И бывшие студенты, давно забывшие курсы по Аристофану и Овидию, но успешно продающие старые автомобили или страховки, вынуждены платить по студенческим долгам лет до сорока.
Я считал, что гуманитарное образование, это большой обман, но вдруг наткнулся на любопытный материал. Предлагаю его Кириллу и всем, кто интересуется гуманитарным образованием.

Жить без государства

Филолог Наталья Ласкина — о проекте «Открытая кафедра», пропаганде и живом диалоге 21.09.2015, 09:14

Дмитрий Северов
Жить без государства
Новый образовательный проект «Открытая кафедра», представленный в Новосибирске, соединил в себе усилия шести филологов-литературоведов. Одна из его основателей, Наталья Ласкина, — кандидат филологических наук, доцент кафедры русской и зарубежной литературы, теории литературы и методики обучения литературе новосибирского педуниверситета — решила покинуть университет, чтобы создать лучшую альтернативу изжившей себя учебной системе.

Корреспондент Сиб.фм поговорил с Натальей о новом просветительском проекте, а также о том, почему системы образования больше нет и как жить в современной российской действительности.

Наталья Олеговна, уже много лет в стране говорят о кризисе образования. Расскажите, пожалуйста, о нём на примере собственной работы в университете.

До ухода из университета я преподавала в нём историю литературы 16 лет. И начинала я в той же системе, в которой учили меня, — в ней были свои проблемы, она была очень жёсткая. Раз в семестр студенты получали невероятный список литературы, который за короткий период прочитать нельзя. На лекциях им как-то укладывали всё это в структуру, на семинарах с ними обсуждали тексты. И если раньше эта система ещё как-то работала, то потом стало понятно, что постепенно она работать перестаёт, потому что опирается на советскую школу — на ту старую традицию, внутри которой люди более или менее читали с детства; примерно половина студентов тогда брали в руки необходимые книги уже во второй раз. Так было ещё пятнадцать лет назад. Но примерно с 2005 года началось принципиально другое. То, чего люди ещё, мне кажется, не понимают. Саму ту систему — саму идею, на которой она строилась, — на самом деле сломали. Она больше не работает.

Вроде бы какое-то время говорили о переходе на западную систему образования?

Не знаю, к чему хотели привести, потому что на пути несколько раз меняли задачи. Казалось, — к англо-американской системе, где у студентов больше самостоятельной работы. Казалось, идея вполне благая. Но на самом деле за этим стояла, видимо, экономическая цель: просто как можно меньше тратить на образование. В результате становилось всё меньше возможностей встречаться со студентами лицом к лицу. Ну, то есть было у нас когда-то 18 встреч за семестр, потом — 9, теперь — 4-5. При этом преподаватель должен передать примерно тот же самый объём информации, потому что программа всё равно не западная. Так происходило с 2005 по 2012 год: просто потихоньку урезали нашу работу.

Вам самим приходилось вычёркивать имена писателей из списков литературы?

Да, приведу пример, как мы пытались это когда-то обсуждать с коллегами... Нам говорят: посмотрите на свой список по Средним векам и Возрождению. В нём средневековые легенды, рыцарские романы; надо прочитать всё то, чего студенты никогда в жизни ещё не видели: Данте, Шекспира, Рабле и массу текстов совершенно странных и незнакомых. Это нельзя прочитать за один семестр, давайте, говорят, уберите всё — оставьте один текст.

Мы говорим: ну, хорошо, если мы оставим один текст, это будет «Божественная комедия». Или «Гамлет». Но и он же всё равно трудный, студенты с ним всё равно не справятся. А простой художественный текст мы оставить не можем: по нему нельзя понять того, что нужно понять.

Да, можно оставить одного Данте и говорить о нём весь семестр, как делают западные коллеги. Но нам этого сделать нельзя, потому что есть Госстандарт, есть экзамены, есть много чего ещё. Все спецкурсы и осмысленные короткие курсы убрали, оставили просто урезанные варианты того, старого, образования; причём в школах происходит похожее: дети узнают меньше, чем узнавали их родители раньше. Студенты, которые сейчас учатся на той же специальности, на которой я училась, получают как минимум в два раза меньше знаний, чем получала я. Мы к тому же учились бесплатно, а у них бесплатных мест почти уже нет, они должны конкурировать. То есть фактически людям урезали возможности только ради того, чтобы сократить бюджетное образование: никакой другой реальной цели в этом я не вижу. И людей, конечно же, не спросили: хотите ли вы, чтобы эти деньги шли на образование ваших детей или на что-то ещё непонятное?

Можно ли сказать, что как таковой системы образования сегодня и нет? И что говорить на самом-то деле не о чем?

Мне кажется, все люди, которые сегодня работают в университетах, делятся на три группы. Первая группа — администрация. Её интересует только формальное выживание университета, распределения бюджета, какие-то не то чтобы административные, а почти что бизнес-задачи: бумаги, отчёты, хорошо выглядеть перед министром... Вторая группа — люди, которые отчаялись. Которые уверены, что уже ничего сделать нельзя, но продолжают работать, потому что это единственная работа, которая у них есть. И третья — люди, продолжающие бороться. Те из нас, кто остался работать, — как Наталья Александровна Муратова, например, — им придётся продолжать что-то делать в поставленных условиях. И, к сожалению, между этими тремя группами невозможно наладить контакт. То есть диалог внутри этой самой системы больше невозможен.
Студенты не понимают, зачем они учатся кроме того, как получить корочку; преподаватели не понимают, зачем они учат именно так, притом что все они знают, что надо совсем не так; а что понимает администрация — непонятно никому, потому что оттуда нам говорят только о том, как заполнять бесконечные документы, — никто не говорит о целях. Мне кажется, власть тоже сама не знает, что ей нужно от университета и науки; это не такое осознанное демоническое насилие над истиной, это просто беспомощность.

Три года назад я думала, что надо бы всем нам объединиться и обсудить, зачем и что мы делаем. Но за три года стало понятно, что этого не произойдёт. За три года вытеснили значительное число людей, которые были готовы об этом говорить. Они просто уволились. И я не вижу, кто будет заниматься наукой, потому что к ней теперь странные требования. Перед увольнением я написала 15 каких-то учебно-методических комплексов, в которых нет ни единого осмысленного слова, потому что сама суть этого совершенно бесполезная, никому не нужная, — а их надо делать каждый раз заново, по новому формату... Для меня нет смысла писать научные статьи, которые два человека прочитают, которые до студента вообще дойти не могут, потому что мы не видимся со студентами. Я уверена, что получать образование лучше в университете, но мне кажется, что университета больше нет.

А студенты изменились за последние годы вашего преподавания?

Десять лет назад, к примеру, молодые люди различали слова «чувственный» и «чувствительный». Сейчас никто не знает, что это не одно и то же. А читать художественные тексты, тем более старые, с таким словарным запасом сложно. При чтении Пушкина им всё чаще необходим словарь.
У сегодняшних студентов много проблем с пониманием простого текста. Не «Божественной комедии». Просто прочитать и пересказать сложно. И не потому, что они идиоты, а потому, что этому надо учить ещё в школе, не с рождения ведь эта способность.

Мне кажется, студенты ещё более, чем мы, растеряны. В последние три года я стала чаще видеть студентов, которые, мне кажется, понимают, что что-то не то. Что им недодают. Что их обманули, вообще-то. Потому что на самом деле их, конечно, обманули. Я надеюсь, что таких будет больше, что они начнут думать о том, как взять в свои руки своё образование.

И поэтому вы решили вывести «Открытую кафедру» за пределы университета?

Да, мы устроили небольшие курсы. Сегодня у людей очень много возможностей прийти и послушать одну-две лекции одного человека. Мы же предлагаем чуть больше: университетский курс, немного адаптированный, в научно-популярной форме — для широкой аудитории. Ещё это способ показать, как работает наш коллектив, показать живой диалог, показать, что гуманитарное знание не может быть вещающим лектором. Мы разные, мы говорим по-разному. Нас шесть преподавателей, шесть кандидатов наук, доцентов. Всё то, что мы раньше делали поодиночке на разных площадках, теперь мы консолидируем под общей идеей «Открытой кафедры». Эта идея совершенно новая для Новосибирска. Выяснилось, кстати, что наши главные и естественные партнёры — книжные магазины, библиотеки, учебные центры. Они тоже не могут сейчас выжить просто так, им нужно превращаться в пространство общения.

Как будет происходить обучение?

Есть две разные схемы. Первая. Мы объявляем курс. Серию открытых лекций и семинаров. Люди могут прийти всегда, заплатив от 100 до 300 рублей, и послушать, поучаствовать. Мы позиционируем это так: лекция стоимостью чашки кофе или билета в кино. Можно будет заплатить сразу за всё, абонементом, и это выйдет немножко дешевле, чем каждый раз платить за одно занятие. Время от времени мы будем проводить и бесплатные просветительские акции — там, где нас приглашают, там, где это возможно

Есть ли в вашем проекте какая-либо политическая опорная идея?

Идея сделать образование и научное знание максимально доступными, открыть доступ. Мы не можем сделать его полностью бесплатным, но можем сделать так, чтобы человеку не обязательно было поступать в университет, чтобы узнать немножко о такой-то книге. Сейчас гуманитарное знание в России стремительно закрывается. В конце 80-х, в начале 90-х люди смотрели лекции Лотмана по телевизору. По федеральным каналам. Тогда для людей это было частью их обычной жизни.

Они просто видели человека, который этими вещами занимается, об этом говорит. Всё. Уже выросло поколение, которое вообще никогда не видело человека, занимающегося, например, литературоведением. Это плохо. С моей точки зрения, любое незнание — это опасно. Не обязательно людям участвовать, подключаться, но знать, что это есть, нужно. Что гуманитарная наука есть за пределами школьных уроков литературы.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments