dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

В Кембридж мы заезжаем крайне редко

Там в районе Гарвард-Сквер почти невозможно найти парковку.
Кроме того, в том же районе много бомжей и коммунистов, они раздают брошюрки с серпом и молотом на обложке.
Раздают бесплатно, но просят пожертвовать деньги на классовую борьбу.
Но зато там красиво и там можно зайти в Гарвард и, на всякий случай, потереть ботинок старины-Джона.
Повод все-таки поехать в Кембридж появился, из-за того, что к нам в гости приехала моя двоюродная сестра из Кливленда.
Она - моя ровесница, а вы знаете, что мне - 70 лет. Я прожил жизнь скучно, у меня была и сейчас есть только одна жена, зато у нее было три мужа.
Ничего удивительного, она была в молодости красавицей, копией Люди Дубинчик, которую вы знаете по сериалу "Под небом Вероны:



Ботинок Джона Гарварда

Я ее сфотографировал вместе с Джоном Гарвардом вчера, но она попросила эту фотографию не ставить. Ну что ж, нет так нет.


Когда мы выходили из Гарварда, конечно встретили демонстрацию протеста, в которой правда участвовала только одна протестантка. Брошуру она мне дала совершенно бесплатно, хоть я ее и не просил.
Но деньги на классовую борьбу она не получила от меня, потому что я оставил кошелек в машине. Я похлопал себя по карманам и даже пытался их вывернуть, но она и так поверила, что со мной классовую борьбу не сваришь и я блогополучно избежал дальнейшего участия в борьбе.

Напротив входа в Гарвард находится самое старое кладбище Кембриджа, там скорее всего хоронили и первых студентов Гарварда, которых замордовали до смерти его первые профессора.
А может наоборот, первых профессоров Гарварда, которых замордовали первые студенты.

Ну оочень старое кладбище

Но мои видео, наверное для вас не так интересны, зато я нашел очень любопытный текст.
Этот текст меня заинтересовал, потому что здесь есть достаточно любопытная информация о дискриминации при приеме в Гарвард.

Он был опубликован в очень уважаемом мною в СССР журнале "Наука и жизнь". К сожалению, редакторов, которые достаточно эрудированы сейчас там наверное не осталось, потому что автор текста, то ли по незнанию, то ли с бодуна, назвал Джона Гарварда, основателя университета - Джемсом. А редакторы это спокойно пропустили. Не знаю, как Вы, но я еще в СССР знал, что Гарварда звали Джоном.
Особого доверия этот текст у меня не вызывает.
Кроме непонятно откуда взявшегося Джемса, абсолютно фантастичны на мой взгляд уловки, к которым прибегали в Гарварде, чтобы выловить евреев.
Гарвард - частное учебное заведение и там совершенно официально, по рекомендации отцов-попечителей ограничили процент евреев при поступлении в двадцатых годах - 15-тью процентами, потому что до того, евреев стало почти четверть среди студентов и те, кто давал деньги университету и их дети, которые там учились, проявили беспокойство по поводу слишком большого наплыва "чужих". Эта норма была публичной, поэтому всех поступающих спрашивали про верисповедование. Если очередной абитуриент писал - "иудейское", то его документы принимали, но потом смотрели по другим критериям и оставляли только пятнадцать процентов как бы самых достойных евреев.
Он мог попасть в эти пятнадцать процентов вполне.
После войны евреи основали в Бостоне свой университет - Брандайс, который и по престижности и по знаниям очень быстро подтянулся к Гарварду. А по стоимости обучения даже обогнал его.
Но процентную норму в Гарварде вскоре после основания Брандайса отменили. Сейчас без всякой процентной нормы евреев в Гарварде даже меньше, чем 15 процентов.
Сейчас засилье азиатов: китайцев, корейцев и индусов с пакистанцами. На медицинском факультете вообще сплошные ускоглазые китайцы и корейцы, а так же большегубые темные индусы.
А было время, когда там были сплошные еврейские носы. Но то время прошло, так вкалывать, как вкалывают китайцы и корейцы, евреи не умеют и не хотят. Обленились. А там надо заниматься все свободное от сна время суток.
В 17-м веке евреев вполне официально в Гарвард не брали, ни в качестве студентов ни в качестве преподавателей. (скажу больше, евреям в первые годы существования Бостона вообще не разрешали селиться в городе, в 1649-м году единственного еврея, который попытался здесь остаться, выслали обратно в Голландию, откуда он приплыл)
Но так как основан был университет как богословский и надо было учить Ветхий Завет, в том числе и на языке оригинала, пришлось одного еврея уговорить, чтобы он перешел в христианство. Такой нашелся и он до самой смерти преподавал в Гарварде иврит.
Цитирую отсюда
https://lechaim.ru/ARHIV/240/landar.htm
краткие сведения об этом выкресте:

На территории одного из многочисленных кампусов Гарварда есть Музей семитской истории, основанный в 1889 году при факультете ближневосточных языков и цивилизаций (The Semitic Museum. 6 Divinity Avenue, Cambridge, MA). Стоит заглянуть в него, тем более что вход в музей бесплатный. Основу коллекции составляют экспонаты, найденные в ходе археологических раскопок на Святой земле и прежде всего в Самарии и на Синае в 1907–1912 годах.

Сегодня существование такого музея никого не может удивить. Между тем, в XVII–XVIII веках иноверцы в Гарвард не допускались. Изначально это была первая в Массачусетсе школа для воспитания священников сурового кальвинистского толка. Созданная в 1636 году на другом берегу реки Чарльз, в городе, ныне известном как Кембридж (несмотря на близкое соседство, он не входит в состав Большого Бостона), в 1638 году школа была переименована в Университет Джона Гарварда, в честь пуританского священника, завещавшего учебному заведению свои богословские книги. Но университету понадобился учитель древнееврейского, введенного в курс обязательных предметов. И в виде исключения руководство Гарварда обратилось к еврейской общине Ньюпорта с просьбой изыскать ученого еврея, согласного принять протестантский символ веры. Им стал Йеуда Монис, получивший образование в школе раввинов в Амстердаме. Слухи о нем противоречивы, истинные посылы его официального отречения от веры предков — туманны. То ли он происходил из семьи алжирских, то ли итальянских евреев. Его стараниями в 1722-м Совет попечителей Гарварда профинансировал издание первой в Америке, им составленной, «Грамматики языка иврит», для чего в Лондоне был куплен специальный набор шрифта. Заметим, что и после этого евреев в Гарвард не только не стали принимать, но временами запрещали им даже прогуливаться по кампусу. Мониса, проработавшего в университете около 40 лет, похоронили на приходском протестантском кладбище местного городка Норсборо. Склонившись над могильной плитой, вы увидите выгравированное на ней ветвистое дерево — символ цветистой речи гарвардского ученого. И эпитафию, которая напоминает о его еврейском происхождении: «Рожденный ветвью Иакова, однажды сломанной оливы, что снова прижилась и расцвела».
НЕИЗВЕСТНЫЙ ГАРВАРД

А. ШВАРЦБУРГ.

Практика приёма студентов в вузы была популярной темой советских анекдотов. Жизнь подсказывала сюжеты: с одной стороны — поблажки спортсменам, комсомольским активистам, детям рабочих и колхозников, с другой — «чёрные метки» для ненужных абитуриентов с плохой родословной. Одни несостоявшиеся студенты покорно тянули лямку на обочине, другие, прильнув к радиоприёмнику, грезили об иной судьбе. Мигал как маяк огонёк настройки, и, прорываясь сквозь треск глушилок, шелестели сказочные трели: «Голос Америки» вещал о легендарных университетах — Гарвард, Стэнфорд, Принстон… Открытая дорога талантов, заслуженное авеню успеха — это была сказка про тех, кто родился во владениях волшебной принцессы Аризоны, или тех, кого добрая фея Гринкарта перенесла в цветущую Долину долларов… Пришло время, умолкли былые глушилки, информации стало больше; маяки не погасли, но в их очертаниях стало проступать что-то узнаваемое.

Первый корабль с английскими эмигрантами, знаменитый «Мэйфлауэр», причалил к берегам Северной Америки ещё в 1620 году. Вскоре в первое поселение, которое эмигранты назвали Новой Англией, перебрался молодой и богатый бакалавр из Лондона Джемс Гарвард и открыл здесь колледж для подготовки священников. Первый спонсор просвещения в этих краях, Гарвард завещал своему детищу половину личного состояния и библиотеку, а колледж стал называться его именем. Шли века, колледж стал частным университетом и оброс факультетами — научным и юридическим, управленческим и финансовым. В начале прошлого века в США появились новые национальные герои: на смену лихим ковбоям пришли карьерные дипломаты, финансовые магнаты, успешные адвокаты. Гарвардский университет называли инкубатором формирующейся американской элиты: диплом Гарварда открывал ей пути наверх, и она озаботилась правилами «подбора и расстановки кадров».

В 1905 году Гарвард обнародовал правила приёма, подтвердив, что любой «академически одарённый» выпускник продвинутой школы, имеющий возможность (финансовую) учиться в частном колледже, становится прямым претендентом на студенческую ленту Гарварда. С помощью этих простых критериев предполагалось культивировать особый социальный продукт Америки, сокращённо именуемый WASP (в расшифровке — белый, англосакс, протестант). Однако задача оказалась непростой: через три года на первый курс просочились белые, но не англосаксы (в частности, евреи, jewish), англосаксы, но не протестанты (например, ирландцы — католики) и ещё 45 процентов классово чуждых выходцев из рядовых муниципальных школ. В результате, как пишет в книге «Избранные» социолог Дж. Карбел, «администрация и клуб питомцев Гарварда стояли на ушах».

Спасаясь от напасти, университет начал проявлять интерес к деталям биографии абитуриентов. Но отсев ненужных кандидатов затруднялся их высокими оценками на экзаменах. Кроме того, ни национальность, ни вероисповедание абитуриентов не отражались в их документах, так что приёмная комиссия в 1920-е годы прибегала к догадкам, отмечая бумаги сомнительных абитуриентов значками «j1», «j2», «j3», что означало «определённо jewish», «cкорее да, чем нет» и «может быть». (Некоторые «идеи» носятся в воздухе — в эти же годы на другом краю света, в Воронеже, в местном обкоме ВКП (б), составляли впрок списки «врагов народа», располагая их загодя по степени опасности: «враг», «вражок», «вражонок» и «вражоночек».) Комиссия Гарварда, проверяя догадки, начала собирать сведения о характере абитуриентов от их знакомых; необходимостью стали рекомендательные письма. От кандидатов требовали письменные эссе, показывающие их общественную активость и склонность к лидерству. С 1922 года поступающие должны были отвечать на вопросы: «Цвет и раса?», «Религиозные предпочтения?», «Девичья фамилия матери?», «Место рождения отца?», «Меняли ли вы или ваш отец фамилию? (Если меняли — объясните подробно.)». Для «не мормонов» предлагалась квота — 15 процентов; под огнём публичной критики ограничительную квоту переиначили на поощрительную — в Гарвард стали специально приглашать уроженцев западных штатов; там, «в глубинке», синагог было поменьше. Ненаучные ограничения связывались с проблемами трудоустройства «язычников» (другой синоним для «не мормонов») в частные фирмы. В. Шокли, будущий создатель транзистора и нобелевский лауреат, дважды не смог принять на стажировку в «Белл Телефон» другого будущего нобелевского лауреата — Р. Фейнмана. Потомки переселенцев с «Мэйфлауэра» воздвигали барьеры на пути новых эмигрантов...

Отталкивание чужаков не всегда проходило гладко. Громкий скандал полыхал в Гарварде в 1930 году в связи с отставкой профессора Лео Винера. Лео, отец «отца кибернетики» Норберта Винера, и сам был уникум: уроженец Белостока, с тринадцати лет зарабатывая себе на жизнь, сызмала был пламенным толстовцем. В восемнадцать лет с пятьюдесятью центами в кармане он приехал в Новый Орлеан, но не для того, чтобы сделать свой миллион, — юный мечтатель хотел создать в США коммуну толстовцев. Любопытство Лео не знало границ: общаясь в многоликом Новом Орлеане с выходцами из десятков стран, он быстро осваивал их языки, успевая при этом работать учителем и переписываться с бывшим министром Временного правительства России П. Н. Милюковым и президентом Чехословакии Т. Г. Масариком. Когда число языков полиглота-самоучки перевалило за сорок, его пригласили в Гарвард на завидную постоянную должность профессора славистики. Сторонников «непротивления злу» Винер в Америке не нашёл, но перевёл на английский и издал собрание сочинений Толстого в 24-х томах. Сам он сопротивлялся злу активно и демонстративно подал в отставку — уникальный случай в Гарварде! — протестуя против квоты (15 процентов), хотя эта норма сильно превышала аналогичную цифру на родине Толстого.

От Гарварда не отставали и другие частные университеты из элитного клуба «Плющовой Лиги» — Принстон и Йель. Эмиссары Принстона разъезжали по закрытым школам с инструкцией — распределять возможных абитуриентов по шкале от единицы до четвёрки. Номер 1 означал «исключительный материал, чрезвычайно желательный со всех точек зрения». Четвёрка была «чёрной меткой»: «характер нежелательный, следует исключить из рассмотрения независимо от результатов экзаменов». Впечатления от личного собеседования и тонкие, но важные детали — речь, одежда и манеры кандидатов — стали определяющими. Однако неказистые провинциальные дети эмигрантов из Европы, непохожие на былинных ковбоев Среднего Запада, фанатично стиснув зубы, пробивались на первые строчки академических рейтингов — «через тернии к звёздам» (и полосам! — добавляли университетские острословы, намекая на Государственный флаг США). Борьбу с пришельцами затрудняли и придирки Федеральной комиссии по гражданским правам, напоминавшей местным «почвенникам» о Конституции США. В разгар противостояния боссы «Плющовой Лиги» решили: если нельзя помешать успехам «этих», нужно изменить критерии успеха! — и круто переложили руль.

Справочник кадровика

Новый курс в отборе абитуриентов, который сформировался после 1945 года, ставил целью поиск не тех студентов, которые покажут успехи в учёбе, а тех, кто будет успешен после учёбы, тех, кто, делая большие деньги после окончания университета, станут достойными членами деловой элиты Америки и щедрым спонсором университета. «Идёт поиск лидеров, — пояснял «Клуб друзей Гарварда», — а лидерство не зависит от успехов в науках. Общество таково, кого оно берёт в элитный клуб». Правила отбора в этот клуб, казалось, выравнивали возможности мегаполисов и глубинки: всех абитуриентов из пятидесяти штатов разделили по месту жительства на 22 группы (часть групп включала по несколько малонаселённых штатов). Конкурс шёл внутри каждой группы, но не между группами. Каждого абитуриента оценивали по четырём показателям: личность, жизненный путь, учебные успехи, спортивные результаты. Чтобы кандидат стал студентом, требовалась «разумная комбинация» этих показателей, а «характер, близкий к нордическому», стал важнейшим её компонентом. Не обижали и «наследников» — детей бывших выпускников (показатель «жизненный путь»). Вскоре процент спортсменов, принятых в Гарвард, вдвое превышал долю остальных студентов, хотя достижения спортсменов на экзаменах оценивались в среднем на сотню баллов ниже, чем у остальных. «Хороший выпускник Йеля, — шутили в университетскм клубе, — это тот, кто без остановки промчится на роликах от Альма Матер прямо до Уолл-стрита». В официальном Йеле с гордостью сообщали о ежегодном прибавлении процента студентов ростом не менее шести футов.

«Декан приёмной комиссии», избиравшийся в Гарварде на десять лет, пояснял ситуацию: «Если мы и впредь станем терпеть поражения на футбольном поле, Гарвард будет считаться местом, где нет корпоративного духа, мало хороших парней и нет здоровой социальной атмосферы». Автор книги «Игра жизни», В. Боуэн, в прошлом президент знаменитого Принстонского университета, отмечал, что «многие студенты-атлеты, даже выходцы из малых диаспор или социальных низов, занимают со временем высокооплачиваемые места в сфере финансов и бизнеса. Успех этих людей определён их спортивными качествами — бойцовским темпераментом, готовностью к риску, умением играть в команде, волей к победе». «Чтобы выпускать победителей, — учил президент, — нужно принимать победителей». Для прессы президентское кредо давалось в популярной форме: «Красотки из модельного агентства выглядят прекрасно не потому, что они там работают; их приняли в агентство, потому что они прекрасно выглядят. Университеты, подобные Гарварду, создают социальный и интеллектуальный эквивалент модельного агентства».

Экс-президент не просто эпатировал публику. В послевоенные годы в США складывалась новая каста — средний класс; появилось много быстро разбогатевших управленцев и финансистов, карьера которых подтверждала новое правило: «B Америке важно не только высокое образование, но и средняя сообразительность». Воспроизводя себя, эта каста обеспечивала высокий процент «детей Гарварда» в родных стенах: так, в конце восьмидесятых годов прошлого века процент «наследников» вдвое превышал долю студентов Гарварда первого поколения и неспортсменов. Новая элита обеспечивала свой комфорт, отбирая в свою среду высококлассных адвокатов и врачей, облик, манеры и гонорары которых соответствовали «Духу Америки». При таком подборе кадров личное впечатление от интервью оказывалось важнее блеска на экзаменах; как говорили кадровики, «хороший студент-юрист не обязательно станет хорошим адвокатом; то же относится и к капитанам бизнеса».


Следующий президент Гарварда обогатил педагогические установки своего университета теорией «нижней четверти». Согласно его теории, в любой социальной группе, сколь бы тщательно её ни отбирали, найдутся середняки, лишённые лидерских амбиций и предпочитающие менее роскошный, но гарантированный уровень жизни. Эти середняки, балласт, «кабинетные умники» и «манерные декаденты» (видимо, местные стиляги), просочившиеся в списки студентов, составляют примерно четверть группы. Но и для них опознавательный знак «Гарвард» становился символическим капиталом, брендом, позволявшим впоследствии разменять его на несравненно большие доходы, чем перепадали их сверстникам, начинавшим карьеру с другими дипломами.

Университеты «Плющовой Лиги» стали «кузницей кадров» для деловой элиты и среднего класса Америки. Однако вместе с формированием среднего класса в США шла и научно-техническая революция, а подготовка учёных и инженеров требовала иных подходов, чем подготовка адвокатов и менеджеров…

«Ушастым коротышкам» — нет!

В упомянутой выше книге «Избранные» автор, иронически называя многофакторную практику приёма в Гарвард «византийской», противопоставляет её прямолинейной системе нью-йоркского Хантер-колледжа, где приём шёл демократически — только по результатам экзаменов и среднее значение показателя интеллекта IQ студентов значительно превосходило этот показатель для Гарварда. Однако, сравнивая карьеры выпускников, автор делает вывод не в пользу Нью-Йорка: «Большинство питомцев колледжа успешны и довольны жизнью, хотя ярких «звёзд» среди них нет, да и, вообще, оттуда на слуху лишь пара имён. Как видно, интеллект абитуриента не гарантирует успех в дальнейшей жизни; мотивация поведения и социальные таланты значат больше». Но, настаивает автор, Гарварду не нужны просто успешные и довольные жизнью питомцы — ему нужны «звёзды». Формирование элиты приносило Альма Матер коммерческий успех: начиная университетскую реформу в Англии, М. Тэтчер выдвигала пример Гарварда, который в тот момент «делал» 12 миллиардов долларов в год, в то время как Оксфорд — всего 4 миллиона.

Когда началась эра высоких технологий, проблемы селекции «звёзд», их количества и качества предстали перед американцами с неожиданной стороны. Сравнивая достижения специалистов разных профессий в возрасте 44 лет (время середины карьеры, растянутой обычно между 22 и 66 годами), кадровые агентства подтверждали, что адвокат в этом возрасте может заработать примерно 500 тыс. долларов в год, а профессор факультета естественных наук — вдвое-втрое меньше. Однако верхние позиции на рынке труда в перспективных областях — электронике и биотехнологии — заполняли питомцы знаменитых инженерных школ Массачусетса и Калифорнии (MIT и Kaltech); среднее звено начали заполнять выходцы из Азии. Для них что-то поскромнее, чем MIT, Kaltech или Гарвард, но с факультетами, в названии которых имелись приставки «электро-» или «био-», тоже открывало путь в доступную им американскую мечту. В целе- устремлённых семьях уроженцев Азии детей силой загоняли в науку, порой наказывали, если те не занимали престижные места на физико-математических олимпиадах. И вновь дети эмигрантов — теперь уже из Азии, — фанатично стиснув зубы, пытались прорваться в первые строчки университетских рейтингов. И вновь приёмные комиссии вспомнили про испытанную временем технику отсева ненужных кандидатов. И вновь Комиссия по гражданским правам обнаруживала на полях списков абитуриентов иносказательные рукописные пометки типа «похож на головастика»; одна такая пометка-приговор гласила: «Маленький, с большими ушами».

В последней трети прошлого века «новые американцы» азиатского происхождения начали заполнять аудитории в университетах среднего звена, образуя, как говорили консультанты по планированию карьеры, растущую часть научно-технического потенциала страны. Темпы её роста ограничивали суровые правила получения допуска к хорошо оплачиваемым спецтемам. На получение допуска влияли и продолжают влиять гражданская или военная служба в других странах, наличие родственников, живущих за границей, финансовые связи или деловые контакты за рубежом и даже муж (жена), рождённые вне США. Новые трудовые резервы сулило и привлечение женщин в науку — область, в США слабо охваченную борьбой за женское равноправие. Пропорции компонентов, которые смешивались в американский социальный коктейль, могли меняться, но выработанная система сдержек и противовесов никогда не пускала эти изменения на самотёк.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments