dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

По-моему, автор внимательно прочел мою статью, которая написана на 12 лет раньше:

"Кто Вы, Гарри?" здесь:
https://dandorfman.livejournal.com/394291.html

В тексте Александра Лейзеровича есть прямые заимствования у меня, например, сравнение окончания "Диспута" в переводе Дейча и Мандельштама, или оценка выкреста Феликса Мендельсона с соответствующими цитатами из "Германии. Земней сказки".
Лично мне не хватает в предлагаемом тексте главной мысли моей статьи. Он крестился, но фактически вернулся к еврейским корням к концу жизни.
Я именно это утверждал, отвечая на вопрос в названии моей статьи: "Кто Вы, Гарри?"
В русле этого возвращения я вспоминал о его критических текстах ("Девушки и женщины Шекспира") начале романа (Бахарахский раввин) он не успел его закончить: ну и конечно, его шедвере прекрасной поэме из цикла "Еврейские мелодии" - "Иегуда бен Галеви". Еще я показал, как из революционера он становится консерватором, высмеивающим революционеров. ("Атта Троль")
Нет ничего о гариках Гейне в контексте гариков Губермана.
Тем не менее, он безусловано написал и то, чего у меня не было. В частности он пишет о влиянии Гейне на российских поэтов. Я об этом не писал, потому что меня эта тема не интересовала.
Поэтому предлагаю и этот текст.
“Русский” Гейне
Если спросить: “Как по-вашему, кто из зарубежных поэтов оказал наибольшее влияние на развитие русской поэзии?”, то ответ, на мой взгляд, будет совершенно однозначен – конечно, Генрих Гейне.
По словам лингвиста, культуролога, переводчика Вячеслава Всеволодовича Иванова: “Судьба Гейне в России необычайна... Столетие от Тютчева и Лермонтова до Блока прошло под знаком Гейне”.
В 1906 году, на переломе веков, спустя полвека после смерти Гейне, в статье «Генрих Гейне и мы» Иннокентий Анненский писал: “Сделать беглую характеристику Гейне или хотя бы одной его стихотворной поэзии крайне затруднительно. Пусть стихов у Гейне наберется  втрое  меньше, чем прозы, - но в результате он всё же дал в своих стихах безмерно и, главное, разнообразно много. Просто глаза разбегаются! Займёшься одним, набегает другое... Возьмите одно «Лирическое интермеццо»: сколько здесь этих безыменных, маленьких, но таких законченных пьес - перлов, сжавших в один миг, в один вздох целую гамму ощущений, в падающей капле отразивших целый душевный мир.”

Генрих Гейне. Литография Людвига Гримма, 1827


Если бы понадобилось выбрать всего один такой “перл”, одно стихотворение Гейне, в наибольшей степени отразившее его “душевный мир”, я бы, не задумываясь, выбрал это – из книги стихов «Возвращение на родину»:
Когда твоим переулком
Пройти случается мне,
Я радуюсь, дорогая,
Тебя увидев в окне.
За мной большими глазами
С немым удивленьем следишь:
- Скажи, незнакомец, кто ты?
О чём ты всегда грустишь?
“Дитя, я поэт немецкий,
Известен в своей стране.
Кто знает великих поэтов,
Тот знает и обо мне.
И многие вместе со мною
Грустят в немецкой стране.
Кто знает великое горе,
Тот знает, как горько мне”.
Перевод Вильгельма Вениаминовича Левика, причём более ранняя версия. Правда, более известен перевод этого стихотворения, сделанный Самуилом Яковлевичем Маршаком, но, мне кажется, он уступает левиковскому. При этом удивительно, насколько маршаковский перевод по всем основным переводческим решениям, по лексике и интонации близок к переводу Юрия Николаевича Тынянова, опубликованному в 1941 году, перед сáмой войной.


Генрих Гейне. Рисунок Фридриха Дица, 1842
Официально признанной датой рождения Гейне считается 13 декабря 1797 года, то есть он был на полтора года старше Пушкина. Однако, если в русской поэзии творчество Пушкина как бы подводило итог и являлось вершиной всего этапа её зарождения и развития во второй половине ХVIII - начале ХIХ веков, то Гейне, начинавший как поэт-романтик в пору “бабьего лета” немецкого романтизма, стал символом новой поэзии, пришедшей на смену “классическому” романтизму. Сам Гейне называл себя первым поэтом ХIХ века и наивно подчёркивал это самоощущение, указывая датой своего рождения декабрь 1799 года, тем самым как бы относя всю свою жизнь целиком к ХIХ веку. Романтики всегда неизбежно серьёзно относились и к самим себе, и к своим поэтическим творениям. Некая пиитическая выспренность была порой свойственна даже Пушкину. После его смерти любые попытки продолжать писать в “пушкинских традициях” были обречены на заведомое эпигонство, маньеризм или архаичность. Этим грешили многие даже наиболее талантливые русские поэты “послепушкинской поры”. Поэзия Гейне привлекала именно своей противопоставленностью романтической ауре поэзии начала века, её театрализованной приподнятости и непременному дистанционированию от “будничной действительности”. Хотя, надо признать, что на портрете Гейне работы “третьего брата Гримм” – Людвига он позирует в самой что ни на есть романтической позе.
Возникший в середине XIX века феномен “русского Гейне” во многом был связан с поисками нового, более живого и просторечного поэтического языка. Современный российский литературовед (Тарас Бурмистров) иронизирует: “Среди европейских поэтов особым вниманием у нас пользовался Гейне, которому подражали все кому не лень. Русским писателям специфическая “гейневская“ интонация, в которой в непринуждённой пропорции смешивались ирония и разочарование, горечь и насмешка, удавалась, пожалуй, лучше, чем самому автору. Хорошо звучали в нашем культурном пространстве и звенящие лирические ноты немецкого поэта.” Кривозеркальным отражением влияния Гейне на русскую поэзию явилось творчество Козьмы Пруткова. Несколько его стихотворений, в основном написанных Алексеем Константиновичем Толстым, имеют подзаголовок «Из Гейне».
Гейне внёс в поэзию качество, неотрывно связанное в нашем представлении с его именем, - иронию. Уместно вспомнить слова Ильи Эренбурга о Борисе Пастернаке: “Он мог бы легко впасть в сентиментальность Ленау, но его спасает, как некогда Гейне, значительная доза иронии”. В 1920-е годы Маяковский увлекался Гейне и писал стихи, которые сам называл “Гейнеобразными”.

Генрих Гейне в Париже. С портрета работы неизвестного художника, ~1847

Генрих Гейне любил повторять, что “надо быть очень внимательным, выбирая родителей”. И мать, и отец будущего поэта происходили из еврейских буржуазных семей среднего класса. Гейне был, хотя и в дальнем, но родстве с Карлом Марксом: тот был его четвероюродным племянником. Развитием поэтического воображения Гейне во многом был обязан дяде по матери Симону ван Гельдерну, в причудливом доме которого, прозванном Ноевым ковчегом, он не только познакомился с классической и современной европейской литературой, но и нашёл семейный архив, включая  библиотеку двоюродного деда, тоже Симона ван Гельдерна, где, помимо свитков на древнееврейском, были и переведенные на французский книги по еврейской истории.
Пётр Вейнберг отмечал: “Очень важное место в истории умственного развития Гейне должно быть отведено и французскому влиянию, вследствие господства Наполеона над Германией...” По преданию, Гейне был тем самым юношей, который вскарабкался на круп коня памятника маркграфу Дюссельдорфа, восторженно приветствуя войска революционной Франции, вошедшие в Рейнскую область. Для молодого Гейне французская революция и Наполеон, генерал революционной армии и “сын французской революции”, были символами свободы и свободомыслия.
После завершения Гейне учёбы в католическом лицее, “убедившись в отвращении юноши к торговой профессии, родители решили отдать его в университет, по юридическому факультету, и благодаря поддержке дяди со стороны отца, гамбургского финансового туза Соломона Гейне, он в 1819 году очутился в Бонне... Пробыв в боннском университете менее года, он перешел в геттингенский,.. а затем переселился в Берлин”.
При рождении мальчика назвали Хаим; повседневное его имя было Харри. Имя Генрих (точнее, полностью – Христиан Иоганн Генрих) было взято позже, при крещении. Свои стихи Гейне чаще всего подписывал “H. Heine”, не раскрывая инициала, а под газетными статьями ставил вместо подписи знак гексограммы – то, что теперь мы привыкли называть магендовидом или звездой Давида.
Имя Гейне отозвалось в стихах Марины Цветаевой:
И мне - в братоубийственном угаре -
Крест православный - Бога затемнял!
Но есть один - напрасно имя Гарри
На Генриха он променял!
Она также писала о своём отношении к Гейне в письме к Ольге Колбасиной-Черновой: “...После всех живых евреев - Генриха Гейне - нежно люблю - насмешливо люблю - мой союзник во всех высотах и низинах, если таковые есть”.
Гейне был крещён по лютеранско-евангелическому обряду в 1825 году примерно за месяц до окончания юридического факультета Геттингенского университета. Сам Гейне называл своё обращение в христианство “входным билетом в европейскую культуру”. Дело обстояло даже проще – преподавать в университете, находиться на государственной службе или заниматься адвокатской практикой в Германии имели право только христиане.
При всём том, однако, важно иметь в виду и другое – в конце XVIII и начале XIX веков среди образованных немецких евреев всё шире разворачивалось движение Хаскалы, еврейского Просвещения, провозглашённое Мозесом Мендельсоном, которого называли третьим Моисеем (после библейского пророка Моисея и Моше Маймонида, Рамбама – еврейского вероучителя и философа XII века). Основным лозунгом Хаскалы было - “извлечь еврея из гетто”. Один из ближайших друзей молодого Гейне, ученик Гегеля, один из основателей «Общества еврейской культуры и науки»  Эдуард Ганс писал: “Мы хотим помочь сломать перегородку, отделившую евреев от христиан, еврейский мир от мира европейского; мы хотим указать всякой резкой особенности её путь ко всеобщему; мы хотим свести вместе то, что тысячелетиями шло рядом, не соприкасаясь... Еврейство не может умереть, но оно должно погрузиться в великое движение целого и всё же продолжать жить, как река продолжает жить в океане”.
Независимо от первоначальных представлений и ожиданий идеологов Хаскалы, её неизбежным следствием был процесс ассимиляции, включая в ряде случаев и обращение в христианство еврейской интеллигенции – столь же формальное, как и изначальное соблюдение ими “закона Израиля”. Среди принявших крещение были не только Генрих Гейне, Эдуард Ганс или отец Карла Маркса, но и, например, внук самого Мозеса Мендельсона – композитор Феликс Мендельсон-Бартольди, основатель первой немецкой консерватории. В поэме «Германия. Зимняя сказка», написанной в 1844 году под впечатлением кратковременной поездки в Германию, Гейне ехидно прошёлся по его адресу: “Вот Феликс, Аврама и Лии сынок, Тот жив – это парень проворный! Крестился и, знаешь, пошёл далеко: Теперь капельмейстер придворный” (перевод Левика).
Самому Гейне крещение не принесло ни душевного покоя, ни особых дивидендов – ни адвокатская практика, ни государственная служба его не привлекали, а доступ в привилегированные круги общества для него всё равно остался закрыт. Он не обманывал себя, понимая, что совершает шаг, противный совести, и в том же 1825 году писал своему другу: “Мне было бы очень больно, если бы моё крещение могло представиться тебе в благоприятном свете... Желаю всем ренегатам настроения, подобного моему”.
Для Гейне христианство представлялось более приемлемым, в первую очередь, эстетически. Шимон Дубнов в «Новейшей истории евреев» замечает: “В ту пору Гейне... установил… деление людей на “иудеев“ и “эллинов“: людей с аскетическими наклонностями, враждебных пластике и стремящихся к одухотворению, и людей с жизнерадостным, реалистическим настроением. Себя он причислил ко второму - эллинскому типу, не замечая, что несмотря на все его старания внутренне эллинизироваться или германизироваться, в его душе бунтует “иудей“, усмиряемый, но не усмирённый. Этот “иудей“ одерживает верх над “эллином“ в последнее десятилетие жизни Гейне... Новые откровения, плод продуманного и выстраданного, слышатся в его «Признаниях» (1853): Моё пристрастие к Элладе постепенно ослабело. Я вижу теперь, что греки были только красивыми юношами, между тем как евреи являлись сильными, непреклонными мужами не только в былые времена, но и до нынешнего дня, наперекор восемнадцати векам гонений и бедствий. Я теперь научился больше ценить их, и если бы при нынешней революционной борьбе и её демократических принципах не казалось смешным гордиться своим происхождением, то я гордился бы тем, что предки мои принадлежат благородному дому Израиля, что я потомок тех мучеников, которые дали миру Бога и нравственность, которые боролись и страдали на всех полях, где шли битвы за идею...”

Генрих Гейне. Рисунок неизвестного художника
Несомненно, и в поздние годы, отдавая должное “иудейству”, Гейне оставался верен себе. Об этом можно судить прежде всего по книге «Романцеро», вышедшей в 1851 году (за пять лет до смерти поэта). Её третья часть носит название «Еврейские мелодии» - как и цикл стихов Байрона, написанных в 1813-15 годах. Но если у Байрона это более или менее абстрактные медитации на библейские сюжеты, то стихи Гейне отражают его личное пристрастное отношение к еврейской теме. Гейне писал о себе, что в университетские годы добросовестно “пас свиней у Гегеля”, так что принципы гегелевской диалектики, единства противоположностей были для него не пустым звуком. В «Еврейских мелодиях» звучат три аспекта гейневского отношения к еврейству: человечески-бытовой, историко-романтический и религиозный, нашедшие отражения в трёх поэмах: «Принцесса Суббота», «Иегуда бен Галéви» и «Диспут». Они составляют неразрывное триединство и, конечно же, должны рассматриваться вместе.
Однако наиболее известна последняя из них - «Диспут». Впервые она была переведена в России ещё в 1860-е годы, но, как и следовало ожидать, была сразу же запрещена к печати цензурой. После февральской революции 1917 года появилось несколько новых переводов, в том числе сделанный Исаем Мандельштамом – однофамильцем и дальним родственником Осипа Мандельштама. Впоследствие появился более совершенный, на мой взгляд, перевод, сделанный Александром Дейчем с его заключительным резюме королевы Бланки, призванной вынести вердикт в споре между представителями католической и иудейской религии:
“Я не знаю, кто тут прав, —
Пусть другие то решают,
Но раввин и капуцин
Одинаково воняют”.
В переводе Мандельштама последняя строфа звучит более прямолинейно:
“Ничего не поняла
Я ни в той, ни в этой вере,
Но мне кажется, что обе
Портят воздух в равной мере”.
Думаю, что Гейне всё-таки предпочёл бы вариант Дейча, тем более что сам не ставил знака равенства между верой и религией. Для “прирожденного врага всех позитивных религий”, каковым Гейне провозгласил себя ещё в юности, любая религия отравляет воздух, не давая дышать. Тем не менее, в диспуте двух вер у самого Гейне, сколь бы насмешливо он ни относился к “аргументам” обеих сторон, “реб Иуда из Наварры” явно вызывал бóльшую симпатию, чем его противник.
Любопытно в связи с этим вспомнить фрагмент из автобиографической книги создателя кибернетики Норберта Винера «Я – математик». Внутренняя тревога, состояние депрессии, обусловленные “напряжённостью и смутой предвоенных лет”, заставили его обратиться к помощи психоаналитика. Он пишет: “Лёжа на койке психиатра, я пытался составить обычный психоаналитический отчет, дополняя его интуитивными догадками о своих побуждениях и свойственными мне оценками духовных ценностей. Я говорил своему врачу, как много значит для меня импульс творчества, какое глубокое удовлетворение приносит мне успех в работе и как прочно это чувство связано с моим пониманием прекрасного. Я рассказал ему о том, что мне нравится в литературе и, в частности, в поэзии. У Гейне встречаются некоторые отрывки с описанием религиозного экстаза евреев, особенно в «Диспуте» и «Принцессе Субботе», которые я не могу перечитывать без слёз. Я... испытываю глубокое волнение, когда Гейне внезапно переходит от описания убожества и низости повседневной жизни к восторженному прославлению Бога и человеческого достоинства презренного еврея”. То есть, скажем, Винер отнюдь не воспринимает «Диспут» как направленный против еврейства, но, напротив, - ставит его в один ряд с апологетической «Принцессой Субботой».
В 1831 году, увлечённый революционными идеями, Гейне уехал из Германии во Францию и с 1843 года до самой смерти в 1856 году он практически безвыездно жил в Париже.
В последние годы жизни, как пишет немецкий левый социал-демократ Франц Меринг, Гейне “сделал шаг назад в теологии - к старому суеверию, к личному богу”. Это, в частности, вызвало злобные комментарии Евгения Дюринга. Хотя все мы когда-то учили и “сдавали” работу Энгельса «Анти-Дюринг», вряд ли кто-нибудь из нас сейчас сможет вспомнить, в чём заключались его философские заблуждения. Но Дюринг ещё “прославился” и своей яростной юдофобией, за что был весьма почитаем Гитлером. В книге «Еврейский вопрос» Дюринг злорадствует: “Гейне не в шутку, а совершенно серьёзно, насколько вообще может быть речь о серьёзности у этой бессодержательной натуры, под конец в своих писаниях прямо высказывался, что ему нужна помощь Божия; что Библия есть лучшая книга и что к ней обратился он, убедившись, что эллинизм и философия - ни к чему. Такова была хилость Гейне и телесная, и духовная. Говоря о Библии, он разумел Ветхий Завет, и следовательно, думал о помощи Бога своих отцов. Гейне не был религиозен в смысле ортодоксальности или синагоги; но под старость в нём воскрес иудей так, как это возможно для лица образованного.

Лучший ответ на этот выпад можно найти, наверно, у самого Гейне: “Нет, мои религиозные убеждения и взгляды остались свободными от всякой церковности, колокольный звон не привлёк меня, алтарные свечи меня не ослепили. Я не играл ни с какой символикой и не совершенно отказался от моего разума. Я ни от чего не отрёкся, даже от моих старых языческих богов, от которых я хотя и отвернулся, но расстался с ними в дружбе и любви”.

Генрих Гейне. Портрет работы Морица Оппенгейма. 1831

Первая попытка перевода стихов Гейне на русский язык была предпринята Фёдором Ивановичем Тютчевым. Его опыты были напечатаны в 1829-30 годах в альманахе «Галатея», но прошли практически незамеченными. Среди тютчевских переводов был и этот:
На севере мрачном, на дикой скале
Кедр одинокий под снегом белеет.
И сладко заснул он в инистой мгле,
И сон его вьюга лелеет.
Про юную пальму всё снится ему,
Что в дальних пределах востока
Под пламенным небом, на знойном холму
Стоит и цветёт, одинока...
Для любого из нас это стихотворение в большей степени ассоциируется с лермонтовским:
На севере диком стоит одиноко
На голой вершине сосна,
И дремлет качаясь, и снегом сыпучим
Одета как ризой она.
И снится ей всё, что в пустыне далёкой –
В том крае, где солнца восход,
Одна и грустна на утёсе горючем
Прекрасная пальма растёт.
Формально – по ритмическому рисунку, по организации строфы - лермонтовское стихотворение дальше от гейневского оригинала, чем перевод Тютчева, но по своим поэтическим достоинствам оно, конечно, неизмеримо выше. Сам Гейне говорил незадолго до смерти одному французскому германисту, имея в виду свои стихи: “Есть такие вещи, которые непременно нужно перелагать, а не переводить”.


Иван Шишкин. На севере диком... (1890)
Вместо сосны у Лермонтова, более органичной для русской поэтической образности, Тютчев переводит гейневское Fichtenbaum (сосна, пихта) как кедр. В принципе, он абсолютно прав, поскольку и Гейне намеренно использует  слово мужского рода вместо возможного Fichte, чтобы создать метафору любви к далёкой женщине. У Лермонтова вместо этого возникает мотив разделённых душ. Вслед за Тютчевым, образ кедра использовали многие другие переводчики вплоть до Брюсова, однако плоды их трудов никак нельзя назвать удачными. Фет, чтобы сохранить метафору Гейне, даже пошёл на замену сосны дубом, также, вроде бы, более естественным в русском поэтическом языке.

Лермонтов с поэзией Гейне познакомился лишь в 1841 году, в последний год своей недолгой жизни.
В тетради для записей, подаренной Лермонтову князем Владимиром Фёдоровичем Одоевским весной 1841 года, есть ещё одно стихотворение, тема которого также взята у Гейне, и само стихотворение предварено двумя строчками по-немецки: Они любили друг друг друга, но ни один не желал признаться в этом другому. Heine. В переводе Лермонтова отступление от оригинала, кажется, не пошло на пользу стихотворению ни по форме (обилие эпитетов, избыточное многословие), ни по поэтической мысли (“не узнали друг друга в загробном свидании” вместо “сами не знали о том, что умерли”).
И ещё одно восьмистишие Гейне из «Книги песен». Вот его почти подстрочный перевод, по Левику:

Смерть – это ночь, прохладный сон,
А жизнь – тяжёлый, душный день.
Но смерклось, дрёма клонит,
Я долгим днём утомлён.
Я сплю – и липа шумит в вышине,
На липе соловей поёт,
И песня исходит любовью, -
Я слышу её даже во сне.

По-видимому, для Гейне это был не более чем поэтический стереотип представления о вожделенном загробном покое, но строчки Гейне послужили “затравкой”, центром кристаллизации для создания одного из удивительнейших произведений русской лирики, стихотворения Лермонтова, одного из последних, вписанных в “тетрадь Одоевского”, – “Выхожу один я на дорогу...” По сравнению с Гейне, Лермонтов переводит тему совершенно в другой регистр. За несколько лет до конца своей жизни к этому же стихотворению Гейне обратился и Фёдор Иванович Тютчев. Формально его вариант достаточно близок к первоисточнику, чтобы быть названным «Из Гейне», как Тютчев обычно помечал свои переводы, однако в этот раз он назвал его «Мотив Гейне», хотя точнее, может быть, было бы «Мотив Гейне и Лермонтова».
Тютчев познакомился с самим Гейне и его стихами в 1828 году, будучи сверхштатным чиновником русской миссии в столице Баварии Мюнхене. Кажется даже странным то глубокое впечатление, которое произвели на Тютчева и личность, и поэзия Гейне, – настолько разнились они между собой в чисто человеческом плане, в своих общественно-политических взглядах, в поэтических предпочтениях.
Внутренняя полемика с Гейне ощущается в незавершённых тютчевских стихах:
Не то, что мните вы, природа:
Не слепок, не бездушный лик –
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык...
По-видимому, это стихотворение было прямой репликой на философское эссе Гейне, где он писал, что природа есть лишь слепок человеческого языка -  “Мир есть отпечаток слова”.


Генрих Гейне. Гравюра Гедана(с обложки книги П. Вейнберга «Генрих Гейне», 1891


Лорелея. Гравюра Хольштиха фон Келлера
В гейневский цикл «Возвращение на родину» книги «Путешествие по Гарцу» входит одно из самых знаменитых стихотворений Гейне - баллада «Лорелея» (или «Лореляй»), приобретшая, по словам Вейнберга, статус “первой народной песни немецкой нации”. Даже нацисты, сжигавшие книги Гейне, пытавшиеся искоренить самую память о нём и стёршие с лица земли в марте 1941 года его могилу на парижском кладбище, вынуждены были включать «Лорелею» в антологии немецкой поэзии, правда, как народную песню или же как “произведение неизвестного автора”.
Образ Лорелеи сам по себе не является ни порождением народной фантазии, ни созданием самого Гейне. Образ волшебной девы, расчёсывающей косы на высоком утёсе над Рейном и губящей проплывающих мимо гребцов своим пеньем, был создан гейдельбергским романтиком Клеменсом Брентано – в романе «Годви» якобы народную песню о Лореляй поёт главная героиня. До Гейне этот сюжет был также использован Отто фон Лебеном, но всенародную и всемирную известность получило только стихотворение Гейне. Имя волшебницы созвучно немецкому “Lure Lay”- сланцевый утёс, а также перекликается с окутанными романтическим флёром женскими именами Лаура, Лора, Ленора.
Первый, по-видимому, перевод «Лорелеи» на русский язык был сделан в 1839 году Каролиной Павловой. Выполненный скачущим четырёхстопным хореем, сейчас он производит почти анекдотическое впечатление. Многие переводчики Гейне пробовали свои силы на «Лорелее». Похоже, что и лермонтовская «Царица Тамара» является отголоском баллады Гейне. По мне, лучшие переводы «Лорелеи» - Саши Чёрного, Блока и Левика. Они наиболее точно передают построение, интонацию и общий настрой гейневской баллады, практически без словесной отсебятины, засоряющей переводы Павловой или Мея. Все три используют близкие стихотворные размеры, так что неудивительно, что они во многом похожи между собой. По-видимому, уже вряд ли можно ожидать какого-то принципиально нового переводческого прочтения «Лорелеи» по-русски. Появляющиеся время от времени новые переводы дальше уходят от оригинала, чем ставшие каноническими версии Блока, Левика, Маршака.
Само звучание имени “Лорелея” вошло в русский язык олицетворением иррационального искушения. Андрей Белый в статье «Символизм» вычерчивает такую словесную фигуру: “Искусство – особый вид творчества, освобождающий природу образов от власти волшебной Лорелеи,.. отвлекающей... от подлинной жизни к жизни видимой”. Только чисто звуковой, аудиальный образ этого имени, наверно, объясняет его появление в стихотворении Осипа Мандельштама «Декабрист», написанном летом 1917 года. Имя Лорелеи, вопреки реальной возможности, возникает рядом с символами рейнского похода руской армии против Наполеона, из которого будущие декабристы, вынесли идеи вольнолюбия.
Все перепуталось, и некому сказать,
Что, постепенно холодея,
Все перепуталось, и сладко повторять:
Россия, Лета, Лорелея.

Генрих Гейне в «матрасной могиле». Рисунок Шарля Глейра, 1851
У Гейне был прогрессирующий паралич или то, что раньше по-русски называлось сухоткой спинного мозга. В мае 1848 г. он в последний раз, хромой и полуслепой, вышел из дому. С этого времени Гейне на восемь лет был погребён в “матрасной могиле” - из-за сильнейших непрерывных болей в позвоночнике он мог лежать только на двенадцати сложенных друг на друга матрасах. Однако именно за эти годы создана примерно треть его поэтического наследия. Свою последнюю большую книгу стихов «Романцеро» он называл “золотой книгой побеждённого”, имея в виду, что был повержен и побеждён тяжёлой и мучительной болезнью.
Биограф и издатель поэта Штродтман писал: “Удивительно то, что Гейне даже в ужаснейших мучениях сохраняет неослабевающую силу духа, и острота логического мышления ни на минуту не покидает его. Однажды, испытывая сильнейшие судороги, поэт говорил своему посетителю – Для меня большое утешение, что мысль моя продолжает работать и мой ум всегда ясен. В течение всей своей болезни я всё время занимался умственной работой, хотя врачи и считали, что это вредит мне. Но, я думаю, это, наоборот, значительно содействовало тому, что моё состояние не ухудшилось ещё больше. Я никогда не замечал, чтобы напряжённая работа мысли вредно влияла на мой организм; она действовала скорее так же благотворно, как радость и весёлое настроение”.
Вторая часть книги «Романцеро» носит название «Ламентации», то есть сетования. В итальянской опере есть термин “ламенто” - музыкальное сочинение скорбного, жалобного характера, плач, однако стихи Гейне меньше всего похожи на оплакивание самого себя. Последнее стихотворение раздела «Ламентации» называется «Enfant perdu» - переводя дословно с французского: потерянное дитя. В годы французской революции 1789 года так назывался часовой на посту, выдвинутом в расположение противника.
Как часовой, на рубеже свободы
Лицом к врагу стоял я тридцать лет.
Я знал, что здесь мои промчатся годы,
И я не ждал ни славы, ни побед.
Пока друзья храпели беззаботно,
Я бодрствовал, глаза вперив во мрак.
(В иные дни прилёг бы сам охотно,
Но спать не мог под храп лихих вояк.)
Порой от страха сердце холодело
(Ничто не страшно только дураку!) –
Для бодрости высвистывал я смело
Сатиры злой звенящую строку.
Ружьё в руке, всегда на страже ухо, -
Кто б ни был враг – ему один конец!
(Вогнал я многим в мерзостное брюхо
Мой раскалённый, мстительный свинец).
Но что таить! И враг стрелял порою
Без промаха, - забыл я ранам счёт.
Теперь – увы! я всё равно не скрою –
Слабеет тело, кровь моя течёт...
Свободен пост! Моё слабеет тело...
Один упал – другой сменил бойца!
Я не сдаюсь! Ещё оружье цело,
И только жизнь иссякла до конца.
Альтернативой этому переводу Вильгельма Левика является перевод Михаила Михайлова. Впервые он был напечатан в антологии Гербеля «Немецкие поэты в биографиях и образцах» (Санкт-Петербург, 1877  год), подписанный криптонимом ММ. Дело в том, что Михайлов переводил это стихотворение, отбывая срок шестилетних каторжных работ за написание и распространение в 1861 году прокламации «К молодому поколению». Пожалуй, в переводе Михайлова точнее и менее декларативно дан конец стихотворения. Последняя строфа у Михайлова звучит так:
Где ж смена? Кровь течёт, слабеет тело...
Один упал – другие подходи!
Но я не побеждён: оружье цело.
Лишь сердце порвалось в моей груди.
Лев Гинзбург, многие годы работая над переводом этого стихотворения, дал вариант последней строки “Порвалось лишь сердце моё..”. Завершить свою работу он не успел, а строчка была использована им как название романа-воспоминаний. Кстати, именно Гейне принадлежит ходовая фраза: “Если мир дал трещину, она должна пройти через сердце поэта...”

Мраморная скульптура Гейне работы Людвига Гасселрииса, 1891
За несколько дней до смерти Гейне его посетил австрийский поэт Альфред Мейснер. Он спросил у Гейне, каковы его отношения с Богом, на что тот, улыбаясь, ответил: “Будьте спокойны, Бог простит меня. Это его профессия”.
Через два года после смерти Гейне в России вышел первый сборник его стихов в переводах Михаила Михайлова. Затем появились сборники переводов Костомарова, Мейснера, Шкаффа, Вейнберга и, наконец, собрание сочинений Гейне под редакцией Вейнберга, собравшее лучшие на то время переводы. Сейчас большинство из них забыто, вытесненное более совершенными работами поэтов-переводчиков ХХ века.
Но при этом что-то и потерялось в непосредственности восприятия.

                 Александp Лейзерович

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments