dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Под копирку


Узнал из мордокниги Ольшевского, что появилась новая эмигрантская повесть.
Вот она
http://magazines.russ.ru/bereg/2017/56/vy-v-poryadke-ser.html

Прочел, она небольшая. Дочитал до конца правда с трудом.

И в очередной раз убедился, что она об одном и том же, о том как плохо эмигрантам и о том, как они любят-не-любят.
Любовные переживания на фоне ужасного одиночества в ужасной чужой стране.
Чем занимаются герои, какое у них дело, неясно, главное, что они переживают. Впрочем, когда автор все-таки уточняет род занятий героев, то оказывается, что они все люди творческих профессий, скажем, художники. Или в крайнем случае преподаватели литературы, сами ее пишущие.
Сюжета как такового нет.

И в очередной раз про себя отметил, что пишут все эти повести под копирку все те, кто действительно ничем здесь не занимаются и мучаются от того, что не стали успешными писателями ни там ни здесь.
Таким людям везде плохо, страна обитания не имеет значения.
Тем не менее, судя по отзывам в фейсбук Кати Капович, автора повести, таких же как она повесть привела в восторг.
Саму Катю Капович я видел на каких-то литературных посиделках, она тогда жила в Бостоне, где она сейчас - понятия не имею.
О визуальном впечатлении благоразумно умолчу.

Я пока знаю одного автора, нашего бостонского, который пишет о людях дела, тех, кто чего-то здесь добился и занят не только любовными переживаниями и ностальгией, это наш бостонский автор Владимир Торчилин.
Он правда, действительно занят делом, он биохимик, профессор нашего бостонского North-Eastern University.

Впрочем, у меня наверное дурной вкус, поэтому я не понимаю литературы продавленных диванов.
Я для себя так назвал этот вид литературы, он пишется авторами, которые на старых диванах рассуждают о том, как плох мир, который их не ценит.

Показываю небольшой отрывок из повести Кати Капович. Взял наугад, там любой кусок подходит.
Тоскливо-нудное повествование не отличается разнообразием:

Колония располагалась в двадцати милях от города, ландшафт был скучным. С этой стороны дорожной артерии были фермы. С другой, через мост, обтянутый по обе стороны уродливой ржавой проволокой, темнела мутная река, и из нее торчали серые обрубки деревьев. Во время дождей трещины на берегах наполнялись водой. Единственным большим зданием в колонии было административное, в котором помещались офисы, общественная столовая и библиотека, где велись семинары. Остальное жилье составляли домики, выкрашенные в желтый цвет. С полей ветер приносил запах кислого навоза. Мошка, комары и другие насекомые появлялись после дождя и в таком обилии, что Виктор удивлялся – как до сих вся колония писателей не заболела какой-нибудь из ужасных болотных лихорадок. Колонисты трудились на местной ферме, копали грядки, сажали безумную сиреневую капусту, салат и другую ерунду. Все это, впрочем, съедалось белками и другими грызунами. Но Виктор всегда обожал лошадей, и молодые люди нашли себе развлечение в виде верховой езды. Ее лошадь звали Климт, его – Брюссель. Жокейские сапожки обтягивали голени Алевтины, ее длинный шарф ударял Виктору в лицо. В седле, так же, как и в машине, подруга сидела под острым углом, прижимаясь грудью к шее лошади.

После прогулок она обтирала лошадь и давала ей бисквит; бархатные губы Брюсселя деликатно прикасались к ладони. В первые две недели у Виктора ныла спина. Алевтина делала ему массаж, к которому артистические дамы, по их же собственному убеждению, имеют предрасположенность. Алевтина в отличие от других, делала массаж мастерски. Ее руки с шершавой от красок и терпентина кожей были прохладными. Спина у него давно не болела, но он охотно принимал процедуру. После массажа она растирала его тигровой мазью и оставляла полежать на кровати. Сама же садилась рядом с альбомом и могла сидеть так долго, не разговаривая. Иногда он погружался в сон, из которого выводили голоса топавших куда-то колонистов. Приехавший в один из дней муж Алевтины, гладкий, самоуверенный, без чувства юмора британец – Виктор всегда подозревал, что все эти разговоры про британский юмор преувеличены, – зашел в комнату в неудачный момент. Муж Алевтины дал ему возможность застегнуть брюки и надеть рубашку и, выведя его за дверь, сказал на довольно хорошем русском: «Если вы хоть раз снова прикоснетесь к моей жене, я сверну вам шею». Фраза была настолько не относящейся к делу, что Виктор только усмехнулся в ответ. Впрочем, он тут же принял серьезный вид и ответил, что даже не помышлял о таком счастье.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments