dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

И о книгах

Читаю сравнительно свежий американский роман.


Общая надпись к этой картинке героев романа: Автор ненавидит всех своих героев одинаково...и я - тоже.


Он написан в 2010-м году. У этого же автора есть и следующий, написанный в 2015-м.
Пока - нравится.
Называется он - "Свобода". Автора зовут Джонатан Франзен.
Меня заинтриговал творческий метод автора. В статье ВИКИ про Джонатана Франзена написано, что его стиль - социальный реализм.
https://en.wikipedia.org/wiki/Jonathan_Franzen
Но это же почти социалистический реализм.
В статье ВИКИ, которая так и называется Social realism
https://en.wikipedia.org/wiki/Social_realism
eсть целый раздел посвященный СССР:
https://en.wikipedia.org/wiki/Social_realism#Russia_and_the_Soviet_Union
В качестве иллюстрации в этом разделе небольшая копия картины Исаака Бродского "Ленин в Смольном".

Т.е., понятно, что социальный реализм и социалистический реализм, в какой-то степени - родственники.
Современные американские писатели за очень немногим исключением (Мой любимый Кристофер Бакли) все левые и прогрессивные.
Франзен тоже левый и прогрессивный. Но пишет хорошо. И даже иногда позволяет себе иронию по поводу левых и прогрессивных, таких как он сам.
Кроме того, удивило то, что он никакого отношения к евреям не имеет, предки - из Швеции и Норвегии, даже бабушки-еврейки нет.
Среди современных американских писателей таких чистых арийцев почти нет.
Но герой-еврей у него конечно есть. Правда - не главный.
Этот герой - полный придурок, но я нисколько не в обиде на автора-гоя. Он пишет правду.
Американские евреи по моим наблюдениям, в большинстве своём - полные придурки. Они всегда бегут впереди прогрессивного паровоза и всегда голосуют за своих потенциальных врагов.
В отрывке, который я ставлю о политике ничего нет, но выглядит этот Кац достаточно красноречиво:


За его спиной на барной стойке, заваленной немытой посудой, зазвонил телефон. «Уолтер Берглунд» — гласил определитель номера.

— Вот те раз, Уолтер, — ошеломленно сказал Кац. — И чего это тебе от меня понадобилось?

Вопреки всему его подмывало взять трубку: недавно он обнаружил, что скучает по Уолтеру; но в последний момент ему пришло в голову, что это может быть Патти. История с Молли Тремэйн научила его, что не следует пытаться спасти утопающую, пока сам не решишься утопиться. Потому он наблюдал с пирса, как Патти барахтается в воде и взывает о помощи. Что бы там она ни чувствовала, он не хотел об этом знать. Преимуществом бесконечных гастролей в поддержку «Безымянного озера» — под конец он мог во время концертов размышлять о чем-то своем, подсчитывать гонорары, думать о наркотиках и сожалеть о том, что наговорил в последнем интервью, не нарушая ритма и не пропуская ни единого аккорда, — было то, что слова песен утратили всякое значение и перестали вгонять его в ту тоску (по Молли, по Патти), которую он испытывал, когда писал их. Он даже думал, что гастроли изгнали тоску и из него самого. Но поднимать трубку звонящего телефона не собирался.

Автоответчик, впрочем, он проверил.

Ричард? Это Уолтер, Уолтер Берглунд. Может, ты этого не услышишь, ты, наверное, даже не в Америке, но я подумал, может, ты будешь в городе завтра. Я еду в Нью-Йорк по делам и хотел бы кое-что с тобой обсудить. Прости, что звоню в последний момент. Просто хотел узнать, как ты. Патти тоже передает привет. Надеюсь, у тебя все в порядке.

Чтобы удалить сообщение, нажмите клавишу 3.

Кац уже два года не говорил с Уолтером. Когда пауза в их общении очевидно затянулась, он решил, что Патти — то ли по глупости, то ли в минуту раскаяния — поведала мужу о произошедшем на Безымянном озере. Феминистические наклонности Уолтера и извращенные двойные стандарты заставили бы его вскоре простить Патти и возложить на Каца всю вину за предательство. Это, конечно, было забавно: в остальном неустрашимый Кац по-прежнему побаивался Уолтера и преклонялся перед ним. Отказав Патти, пожертвовав собственным удовольствием и жестоко разочаровав ее, чтобы сохранить их брак, Кац мгновенно вознесся на уолтеровский уровень совершенства, но все, что он получил взамен, — зависть к другу за бездумное обладание собственной женой. Он уговаривал себя, что, оборвав все контакты с Берглундами, делает им одолжение, но втайне боялся услышать, что у них все хорошо и спокойно.

Кац не мог сформулировать, что Уолтер значит для него. Привязанность его была так сильна во многом потому, что возникла в крайне восприимчивом подростковом возрасте, когда личность еще до конца не сформировалась. Уолтер просочился в его жизнь прежде, чем Ричард захлопнул дверь, ведущую в мир обычных людей, и связал свою судьбу с лузерами и отщепенцами. Уолтер, конечно, и сам был необычным: безнадежно наивный и в то же время проницательный, упрямый и эрудированный человек. Все усложнилось с появлением Патти, которая была еще необычнее Уолтера, хотя и пыталась в течение долгого времени доказать обратное, а потом усложнилось еще сильнее, когда Кац понял, что привязан к Патти не меньше, чем Уолтер, а к Уолтеру — гораздо сильнее, чем Патти. Это было странно. Встреча после долгой разлуки с Уолтером согревала сердце Каца сильнее, чем встреча с кем-либо еще. В этом чувстве было не больше сексуальности, чем в стояке, который появлялся при первом долгожданном вдохе кокаина или когда внезапно сходился пасьянс на компьютере. Но определенная химия в этом все же присутствовала. Это чувство определенно настаивало на том, чтобы называться любовью. Кац радовался, видя, что семья Берглундов растет, радовался тому, что знает их, радовался тому, что где-то там, на Среднем Западе, они живут своей славной жизнью и к ним можно заехать, если у него самого все идет не совсем славно. А потом он все разрушил, позволив себе провести ночь в летнем домике с бывшей баскетболисткой, знающей толк в узких тропках возможностей. В одну ночь теплый мирок, бывший его убежищем, провалился в горячий и жадный микрокосм вагины Патти. Он до сих пор не мог поверить, что период доступа туда был так скоротечно краток.

Патти тоже передает привет.

— На хрен, — сказал Кац, поедая гирос.[49]

Но, стоило на смену голоду прийти глубокому желудочному недовольству способами его удовлетворения, он перезвонил Уолтеру. К счастью, тот сам взял трубку.

— Ну что? — спросил Кац.

— А ты что? — парировал Уолтер с тошнотворным дружелюбием. — Скачешь туда-сюда?

— Ага, электрическое тело пою. Лихие времена.

— Все танцуешь.

— Точно. По камере окружной тюрьмы в Майами-Дейд.

— Да, я читал. Что ты забыл во Флориде?

— Телку из Южной Америки. Принял ее за человека.

— Да, я и подумал, что это все из-за репутации. Чтобы ее поддерживать, приходится идти на крайности. Помню, мы говорили об этом.

— Ну, мне уже, к счастью, не приходится об этом думать. Я соскочил.

— В смысле?

— Снова строю террасы.

— Террасы? Шутишь? Что за бред! Ты же должен громить гостиничные номера и писать свой самый мерзкий хит!

— Я устал. Занимаюсь достойным трудом.

— Но ты же зря тратишь свое время!

— Следи за языком. Я могу и обидеться.

— Правда, Ричард, ты же талантище. Нельзя же все бросать только из-за того, что людям случайно понравился один из твоих альбомов.

— Талантище. Типа как монстр в крестиках-ноликах. Мы вообще-то о поп-музыке говорим.

— Ого, — сказал Уолтер. — Не то я ожидал услышать. Думал, что ты пишешь новый альбом и готовишься к очередным гастролям. Знал бы, что ты строишь террасы, позвонил бы раньше. Не хотел тебя беспокоить.

— Да ладно, какое там «беспокоить».

— Ну ты же не звонил. Я думал, что ты занят.

— Mea culpa.[50] Как вы там поживаете? Все в порядке?

— Более-менее. Ты же знаешь, что мы переехали в Вашингтон?

Кац закрыл глаза и подхлестнул свои нейроны, чтобы те выдали ему соответствующее воспоминание.

— Да, — сказал он наконец. — Кажется, знаю.

— В общем, тут все непросто. Поэтому я и звоню. У меня есть для тебя предложение. У тебя есть время завтра днем? Ближе к вечеру.

— Вряд ли. Может, утром?

Уолтер объяснил, что завтра в полдень встречается с Робертом Кеннеди-младшим, а вечером должен вернуться в Вашингтон, чтобы в субботу утром вылететь в Техас.

— Мы могли бы поговорить по телефону, но моя помощница очень хочет с тобой познакомиться. Ты будешь работать именно с ней. Не хочется отнимать у нее все удовольствие.

— Твоя помощница, — повторил Кац.

— Лалита. Юная и потрясающая. На самом деле она живет над нами. Думаю, она тебе очень понравится.

От внимания Каца не ускользнули восхищение и энтузиазм, звучащие в голосе Уолтера, и след не то вины, не то восторга в словах «на самом деле».

— Лалита, — повторил он. — Что это за имя такое?

— Индийское. Бенгальское. Выросла она в Миссури. На самом деле она красавица.

— Ясно. И что она предлагает?

— Спасти планету.

— Ясно.

Кац подозревал, что Уолтер замыслил помахать перед ним этой Лалитой как наживкой, и его раздражало, что его считают так легко поддающимся влиянию. И все же он знал, что Уолтер просто так не назовет женщину красавицей, и потому был заинтригован.

— Ладно, я подумаю, может, получится кое-что отменить завтра днем, — сказал он.

— Отлично, — ответил Уолтер.

Что будет, то будет, а чему не суждено, того и не будет. По опыту Каца, телок было невредно заставлять ждать. Он позвонил на Уайт-стрит и сообщил Захарии, что встречу с Кейтлин придется отложить.

На следующий день, в 15:15, опоздав всего на четверть часа, он вошел в «Уолкерс» и увидел за угловым столиком Уолтера и индианку. Не успев дойти до них, он понял, что тут ему ничего не светит. В языке тела есть восемнадцать слов для обозначения доступности и подчинения, и Лалита обращала к Уолтеру добрую дюжину из них. Она походила на иллюстрацию выражения «смотреть в рот». Когда Уолтер поднялся из-за стола, чтобы обнять Каца, ее взгляд оставался прикованным к Уолтеру, и это было очень странно. Кацу до сих пор не приходилось видеть Уолтера в роли альфа-самца, кружащего женские головы. Он был одет в элегантный темный костюм. Набранный вес добавил ширины плечам и объема грудной клетке.

— Ричард, Лалита, — сказал Уолтер.

— Приятно познакомиться, — сказала Лалита, вяло пожимая ему руку и не сообщая, что рада чести познакомиться и является его давней поклонницей.

Кац рухнул в кресло, чувствуя, что словил удар с неожиданной стороны: вопреки всему, в чем он пытался себя убедить, он вожделел женщин Уолтера не вопреки их дружбе, а именно из-за нее. Последние два года его угнетали фанатичные восхваления, а теперь он разочарован, не услышав такого восхваления от Лалиты, не отрывающей глаз от Уолтера. Кожа у нее была темная, а фигура радовала глаз сочетанием округлостей и изящества: глаза, лицо и груди были круглым, шея и запястья — тонкими. Кац пробежал пальцами по волосам, стряхивая опилки и пыль. Его старый друг и соперник сиял от радости, глядя на него.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments