dandorfman (dandorfman) wrote,
dandorfman
dandorfman

Мемуары предателя.



Самое страшное предательство еврейского государства, которое совершили сами евреи, да еще евреи высокопоставленные, это соглашения в Осло.
Они привели к гибели тысяч израильтян.
Но тот, кто сначала почти единолично это начал, его никто об этом не просил и никто не санцкионировал, только потом к нему присоединился Шимон Перец и Исхак Рабин, хвастается тем что сделал. Он ни слова не пишет о тысячах взорванных и расстреляных израильян, включая девочек-подростков из дискотеки "Дельфи".
Их как будто бы и не было, он пишет только о себе любимом и о своем решающем вкладе в позорный ословский мир.
Если бы его можно было повесить десять раз, я сам с удовольствием набросил бы петлю на его шею все десять раз.
Увы, он в отличие от тысяч жертв того, что он натворил, жив и относительно здоров.
Может быть среди моих израильских френдов найдутся такие, кто мне объяснит, что я не прав?
Я ведь живу не в Израиле и все могу понимать неправильно.
Ставлю хвастливую главу из книги этого подонка. В заголовке главы он о себе пишет в третьем лице, как любил это делать Иосиф Сталин:




Мир, который построил Бейлин

29 апреля 1992 года я познакомился с Терье Ларсеном. Он тогда руководил институтом ПАПО, занимавшимся исследованиями в области политики и экономики. Супруга Терье, Мона Йоль-Ларсен, в конце 80-х годов была направлена на работу в норвежское посольство в Египте.

До того момента Терье не только не размышлял о путях разрешения ближневосточного конфликта, но и мало что знал о его существовании. В Каире ему довелось познакомиться с сестрой Арафата Фатхи, от которой Терье впервые услышал об истории противостояния Израиля с палестинцами. Завершив дипломатическую службу в Египте, семья Ларсен вернулась в Норвегию, и уже там они встретились с прибывшей из Туниса делегацией, которой руководил Лбу Алла – к тому времени директор экономического фонда, практически неофициальный министр финансов ООП. Именно после этой встречи Ларсен, во-первых, занялся социальными исследованиями в области положения палестинцев, живущих на территориях, во-вторых, проникся идеей организации канала связи между израильтянами и палестинцами, стремящимися к мирному урегулированию. С его точки зрения, с палестинской стороны этот диалог мог вести известный палестинский активист, житель Восточного Иерусалима Фейсал Хусейпи, с израильской – ваш покорный слуга.

Заручившись согласием обоих (до знакомства со мной Терье говорил с Фейсалом), уже 19 июня 1992 года он организовал встречу в гостинице «Американ колони» в Восточном Иерусалиме. Кроме нас троих там присутствовал и д-р Яир Хиршфельд. В 1991 году, с созданием фонда экономического сотрудничества FCE, который я возглавлял и который изучал аспекты возможного экономического взаимодействия между Израилем и живущими на территориях палестинцами, доктор наук Хиршфельд стал руководителем научного отдела этой организации. Ларсену я еще при первом знакомстве сказал, что связи с палестинцами поддерживаю через Яира, и таким образом он был приглашен на встречу в «Американ колони». Этот день можно обозначить как начало процесса Осло, который в итоге развивался уже по собственным законам, но об этом никто из нашей четверки тогда не знал и знать не мог. До выборов в Кнессет оставалось менее недели.

Вся четверка строила миротворческие планы в надежде на победу Аводы. За неделю до выборов в нее верилось больше, чем прежде. На встрече в «Американ колони» все мы сошлись во мнении, что, в случае победы Аводы, можно будет наладить секретный канал переговоров, так как официальный диалог с палестинцами в Вашингтоне ни к чему не приводит. Ларсен предложил организовать эти встречи в Осло. Через неделю Авода победила. К власти пришла такая команда миротворцев, о какой только можно было мечтать: Рабин – глава правительства, Перес – министр иностранных дел, Шуламит Алони, Яир Цабан, Хаим Рамон, Узи Барам – министры, я – замминистра иностранных дел.

И, тем не менее, решение конфликта даже не намечалось.

Время шло, а переговоры с палестинцами в США так и не двигались с мертвой точки. Ведущий их Эльяким Рубинштейн и вовсе вел себя так, будто правительство не сменилось – исполняя указания прошлого кабинета. И в это время, в сентябре, в Израиль приезжает заместитель министра иностранных дел Норвегии Йен Эгленд. Официально – для знакомства и переговоров с новым правительством, на самом деле – чтобы нащупать почву для будущих встреч в Осло. Вместе с ним прибыли Терье Ларсен и его супруга Мона, к тому времени руководившая канцелярией замминистра. К концу визита состоялся официальный ужин, мы с Эглендом тепло «распрощались», а через десять минут уже сидели в его гостиничном номере вместе с Моной, Терье и Япром. Эгленд сказал, что основная цель его визита состоит в том, чтобы окончательно утвердить существование канала связи в Осло, что этот процесс полностью поддерживает правительство Норвегии и что меня ждут для начала переговоров с Фейсалом Хусейни. Я пообещал, что в ближайшее время проинформирую об этом Переса, а затем сообщу, когда сам смогу приехать в Осло. Кто же знал, что у всех этих планов и обещаний был более чем реальный шанс никогда вообще не осуществиться…

С Фейсалом Хусейни мы с Пересом встречались много раз, в основном, в частном доме в Иерусалиме, и установили с ним дружеские отношения. Но это было во время пребывания Аводы в оппозиции. Став министром иностранных дел, в августе 1992 года Перес сказал Рабину, что хочет возобновить эти связи, но к своему удивлению получил категорический отказ. Рабин хотел, чтобы все связанные с палестинцами вопросы проходили исключительно через него. Об этом возмущенный Перес мне и сообщил в самом начале беседы, когда через два дня после встречи с Эглендом я пошел к нему рассказать о норвежской инициативе. Это было невероятное и драматическое стечение обстоятельств: первым документом в папке у меня лежала докладная о канале в Осло, которою я, не успей Перес поведать причину своего дурного расположения духа, показал бы ему сразу.

На чем весь мирный процесс мог бы завершиться.

Но, услышав про запрет Рабина, я отложил бумагу в сторону и понял, что возникла серьезная проблема: если Рабин не хочет, чтобы переговорами с палестинцами занимался Перес, то он тем более не разрешит мне вести диалог в Осло. А если и разрешит, то это будет выглядеть непорядочно по отношению к главе МИДа Шимону Пересу, моему непосредственному начальнику. Одним словом, меня разрывали противоречивые чувства: с одной стороны, я был не в силах упустить такой шанс, с другой – не хотел ставить Переса в щекотливое положение, с третьей – не мог объяснить людям, с которыми договаривался, почему не еду в Осло. Я ведь не мог рассказать им, какие непростые личные отношения между премьер-министром Израиля и его министром иностранных дел! Все, что можно было сделать в сложившейся ситуации, это отправить в Осло д-ра Яира Хиршфельда для поддержания бесед с палестинцам.

И при этом у меня еще оставалась надежда, что из этой затеи что-то выйдет. Это была та соломинка, за которую нельзя было не зацепиться, нить, которую нельзя было упускать, хотя как раскручивать весь клубок дальше, было пока непонятно. Время шло. В Вашингтоне наша переговорная группа не продвинулась ни на йоту. Тем временем 3 декабря в Кнессете наконец-то прошел в первом чтении закон, снимающий запрет со встреч с представителями ООП. А 4 декабря я прибыл в Лондон для участия в работе группы, ведущей многосторонние переговоры. Дальше все происходило как в кино. Терье Ларсен оказался в Лондоне случайно, по своим делам, связанным с профсоюзными организациями. Фейсал Хусейни приехал, потому что руководил палестинской группой на многосторонних переговорах с Израилем. Яир Хиршфельд находился там для частных бесед с палестинцами. Во время одной из таких встреч ему посоветовали познакомиться с Абу Аллой. Мы тогда почти ничего не знали об этом человеке, а между тем именно он неофициально руководил работой палестинской группы на переговорах в Лондоне, но из-за того, что он состоял в руководстве ООП, формально не мог участвовать в этих встречах, так как Израиль на это не соглашался. К этому человеку, по совету активистки палестинского движения ФАТХ Ханан Ашрауи, и поехал Яир Хиршфельд. Во время первой же встречи Абу Алла сказал ему, что нельзя терять времени, так как оно играет против умеренных палестинских лидеров и льет воду на мельницу религиозных радикалов ХАМАСа. Сам он был готов вести диалог. Так, в нескольких минутах ходьбы от гостиницы, в которой шли многосторонние переговоры, был создан новый канал ведения скрытого диалога и определились новые игроки.

Только то, о чем мы говорим сейчас, похоже даже не на остросюжетный детектив, а на быстро прокрученную киноленту.

В реальности все выглядело еще более невероятным и ошеломляющим. Услышав от Яира обо всем, я в неформальной обстановке довел информацию до сведения помощника госсекретаря США Эдда Джериджиана и его заместителя, впоследствии посла США в Израиле Дана Керцера, с которыми был хорошо знаком и которые тоже находились в Лондоне. Их ответ звучал так: «Это вы у себя изменили закон о встречах с представителями ООП, мы его еще не меняли, нам с ними говорить запрещено. Скажем так: мы ни о чем не слышали, но ты волен действовать по своему разумению». Вместе с тем было понятно, что они обрадовались. Я позвал Яира и сказал, что он едет на секретные переговоры, что проходить они будут в Осло, и что первая встреча состоится 20 января.

19 января 1993 года закон, отменяющий запрет на контакты с представителями ООП, был принят Кнессетом во втором и третьем – окончательном – чтении, а назавтра состоялась встреча. Наша группа (Яир взял с собой Рона Пундака, который был его учеником в университете, а впоследствии сыграл немаловажную роль в заключении Норвежских соглашений) вернулась довольная итогами. «Есть с кем говорить», – был их вывод. Мы стали готовиться к очередной встрече. Она состоялась в начале февраля, откуда мои посланцы вернулись ни больше, ни меньше… с черновиком договора. Я глазам не поверил, так быстро все произошло. Вместе с тем, Лбу Алла, который представлял ООП официально, хотел заручиться такой же официальной поддержкой и со стороны высокопоставленного лица из Израиля. Я ехать не мог: мало того, что я решил вести переговоры за спиной своего босса, но еще и участвовать в них лично было бы слишком! Но палестинцы сказали, что нет смысла договариваться о третьей встрече, без какой-то официальной реакции с нашей стороны. Если до того я понимал, что, узнай об этих встречах премьер Рабин или глава МИДа Перес, то никаких переговоров не будет, то сейчас понял, что настало время все рассказать Пересу.

Сейчас, по прошествии времени, дрожь пробирает при мысли, какой могла быть его реакция – будь она отрицательной или положительной. А тогда, представьте себе, она была самой обычной: он не упал ни от восторга, ни от удивления. Все знали, что какие-то контакты с противоположной стороной ведутся постоянно и в самых различных уголках мира. Так еще двое израильских интеллектуалов ездят в Норвегию, ну и что?! Я показал ему черновик договора, привезенного нашей группой после второй встречи, в котором речь шла о промежуточном урегулировании, рассчитанном на пять лет. Он касался нашего выхода из Газы, мандата международных наблюдателей в этом регионе, под контролем которых будут созданы палестинские структуры управления, но никак не государство. Сейчас этот разговор с Пересом выглядит историческим, но на самом деле не было никакого пафоса и никакой особой надежды на то, что это вообще будет иметь какие-то последствия. Существовало множество документов подобного типа, которые ни к чему не привели. Но бумагу Перес взял.

Это было хорошим признаком. Вернее, это было хорошим поводом для моего постоянного волнения. Я чуть ли ни каждый день спрашивал, успел ли он с ней ознакомиться. Он отвечал, что занят, что посмотрит на досуге, и так изо дня в день. Я до сих пор уверен, что тогда он посчитал, что где-то состоялся еще один палестино-израильский семинар, каких было множество, что выработали на нем какое-то совместное коммюнике, и все дела. В конце концов, он прочитал бумагу и сказал, что это – «непростой документ». Даже ознакомившись с черновиком соглашения, он воспринял его как нечто проблематичное, а не потрясающее. Вместе с тем он понял, что продолжать диалог, не поставив в известность Рабина, невозможно. Если бы на этом этапе Перес решил нас остановить, то контакты прекратились бы раз и навсегда. Но он, не будучи в восторге от этой идеи, все-таки согласился переговорить с премьер-министром, с которым с глазу на глаз встречался каждую неделю.

Другой бы на моем месте, пока проходила эта встреча, вспомнил бы все молитвы, которые я произносил в юности.

Но то, что там случилось, было не чудом, а итогом рационального расчета. Меня там не было, но, как я предполагаю, Шимон очень осторожно рассказал Ицхаку о существовании документа. Рабин посмотрел и, к нашей одновременной радости и удивлению, согласился на продолжение встреч. Это было результатом сложившейся на тот момент ситуации: перед выборами Рабин пообещал, что через полгода после избрания подпишет договор о создании палестинской автономии. Выборы были в июне 1992 года. Соответственно, в феврале оставался месяц до завершения обещанного срока, а переговоры в Вашингтоне и многосторонний диалог ни к чему не приводили. Поэтому премьер-министр был готов интенсифицировать контакты с палестинцами. Он посылал множество сигналов во всех направлениях, в надежде, что что-то из этого получится.

В этот момент ему уже было не до конкуренции с Пересом.

Ему так не хотелось нарушить данное перед выборами обещание, что он готов был позволить Пересу заниматься вопросом, который считал своей прерогативой. Перес пришел ко мне и сказал, что нам дан «зеленый свет». Опять-таки, это был не открытый коридор, в котором нам все было позволено, а что-то типа «чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало». К нашей группе добавился специалист по международному праву адвокат Йоэль Зингер. И тут, где-то в середине апреля, палестинцы сказали, что встречи с тремя интеллектуалами это хорошо, но они хотят видеть официального представителя от Израиля. Перес предложил, чтобы им стал генеральный директор МИДа Ури Савир. Рабин согласился.

Но… не я, что было бы естественно для многих, и, очевидно, для меня самого. Почему? У меня до сих пор нет ответа на этот вопрос, но мне кажется, что даже на этом этапе Рабип с Пересом не хотели выводить диалог на государственный уровень и потому отправили, с одной стороны, официальное лицо, с другой – чиновника, а не политика высокого ранга. И это был первый случай, когда официальный представитель Израиля вел прямые переговоры с представителем ООП по поручению правительства страны. Самое интересное, что Урн – гендиректор министерства, которому предстояло возглавить группу на переговорах, понятия не имел, что происходит. Для него это было шоком и для начала ему надо было все объяснить. Ведь вся операция, несмотря на мою должность, проходила без участия МИДа. Логистику полностью обеспечивало правительство Норвегии, оно же взяло на себя все расходы – от авиабилетов до гостиничных номеров. Это была дорогостоящая процедура, которая не стоила ни гроша израильскому налогоплательщику, а Норвегия спонсировала весь процесс совершенно официально. С присоединением Урн и Йоэля был установлен следующий порядок работы: Рабин, Перес, я и Йоэль Зингер встречались здесь раз в неделю. Йоэль осуществлял связь с Ури, Яиром и Роном в Норвегии. Больше ни одна живая душа в Израиле об этом не знала. На встречах не присутствовали ни военный советник Рабина, ни глава его канцелярии. Не велись никакие записи. Каждый, включая Рабина, сам записывал то, что считал нужным. И был случай, когда он очень разозлился на нас за принятие самовольного, как он посчитал, решения по какому-то вопросу. Мы сказали, что это было его поручение, и предложили ему заглянуть в собственные записи. Он весь побагровел от возмущения, а потом все-таки проверил и пробурчал: «Вы правы». Не извинился, ничего, и продолжил дальше.

Для меня это были месяцы очень напряженной и интересной работы. Рабин действительно меня никогда не любил из-за моей близости с Пересом. Он видел во мне серого кардинала, пересовского Мефистофеля. Но за время работы над соглашениями Осло мы очень сблизились. Он верил нашей группе, и это было важно.

В июне 1993 года переговоры в Вашингтоне были прерваны. В Осло же все шло своим чередом, диалог продолжался. И тут случилось нечто драматическое и нами непредвиденное: Рабин решил это прекратить. Он очень боялся, что тайные встречи в Норвегии могут помешать официальным переговорам с палестинской делегацией в США. Он боялся потерять вашингтонский канал, так как этот диалог поддерживало все международное сообщество и велся он совершенно открыто.

Палестинцы перестали с нами говорить в США вовсе не потому, что поняли: в Норвегии им сделают лучшие предложения. Вовсе нет. Дело в том, что в Вашингтоне ни они, ни мы не могли не реагировать на происходящее между Израилем и палестинцами в момент ведения переговоров – обе стороны были просто обязаны на это демонстративно реагировать, а в Осло внешние факторы на диалог не влияли. К примеру, когда Ицхак Рабин выслал 415 членов ХАМАСа из Газы в Ливан, диалог в Вашингтоне был прерван палестинцами, а в Осло все шло своим чередом. Более того, именно через наш канал Лбу Алле было передано, что если ООП моментально не возобновят переговоры в США, то не будет больше и встреч в Осло. Не прошло и дня, как палестинцы заявили о возобновлении диалога, а нам удалось убедить Рабина в том, что Осло – это гарантия успеха бесед в Вашингтоне. И он решил оставить канал открытым.

После этого произошло то, что придало всему процессу совершенно иное значение, не говоря о том, что он из тайного превратился в явный: палестинцы заговорили о признании Израилем ООП. Рабин еще во время принятия закона, позволяющего контакты с представителями ООП, ясно сказал, что это делается исключительно для того, чтобы дать возможность людям с обеих сторон встречаться, не опасаясь преследования законом. «Но ни о каком признании или ведении переговоров с этой террористической организацией речи нет и быть не может», – говорил он тогда. Палестинская сторона поинтересовалась, как мы относимся к тому, чтобы частью договора стало признание ООП. Йоэль Зингер приехал ко мне и с опаской спросил, можно ли вообще о таком заикаться при Рабине.

Боялись – не боялись, а я сказал, что мы это сделаем, но что параллельно мы должны предъявить палестинцам свои условия, взамен на которые будем готовы признать ООП. Сначала было решено переговорить с Пересом, который посчитал, что время для подобного шага еще не настало, что это может иметь далеко идущие последствия, что, возможно, об этом можно будет говорить, но только в будущем. С этим мы и пошли к Рабину. Я высказал свое мнение, Перес свое. Рабин предложил не поднимать этот вопрос во время официальных переговоров, а попробовать нащупать почву в приватных беседах: передать им наши условия, послушать, готовы ли они их принять и потом решать, что с этим делать. Вот это и было по-настоящему историческим моментом в процессе Осло. Абу Алле были переданы наши условия, и он ответил, что игра стоит свеч. Как только он это заявил, в принципе начались новые переговоры. Если до тех пор речь шла только о Газе, то теперь начался совершенно иной процесс, которого никто не планировал – процесс признания ООП Израилем и процесс признания легитимности государства Израиль и отказа от насилия со стороны ООП.

В итоге договор, который мог быть подписан Эльякимом Рубинштейном и Фейсалом Хусейни, подписали министр иностранных дел Израиля Шимон Перес и представитель ООП Абу Алла. И в этот момент Вашингтонские переговоры потеряли смысл.

А 19 августа 1993 года было подписано соглашение в Осло. В августе же, когда еще думали, что под соглашением с палестинской стороны подпишется Фейсал Хусейни, я давал интервью американским журналистам, которые, между прочим, поинтересовались, существует ли возможность подписания договора Ясиром Арафатом. Я честно ответил, что этот вопрос вообще не затрагивается, что о приезде Арафата на территории никто даже не заикался. Перес, правда, к тому времени уже начал думать, что лучше будет привезти «раиса» и контролировать его с близкого расстояния. Но кто действительно хотел участия Арафата в этом процессе так это Билл Клинтон.

Норвежские соглашения имели такой огромный резонанс во всем мире больше из-за участников этого процесса, чем из-за самого договора. Главные герои определили популярность этого действа. Ведь сам по себе договор не так-то много и стоит. Он вообще очень похож на Кемп-Дэвидское соглашение между Бегином и Садатом. Но признание ООП и участие ее лидера в процессе подписания соглашения сделало договор историческим. Вдруг традиционный враг превратился в партнера. Клинтон принял договор, о котором мало что знал, а в итоге, в памяти миллионов людей от Осло остался снимок высокого мужчины, обнимающего двух более низких.

До сих пор не до конца понятно, в какой степени американцы действительно были осведомлены обо всем, что происходило в Осло. Даже мне. Когда я бывал в США, то рассказывал Дану Керцеру о происходящем в Осло. Но, опять-таки, говорить можно одинаковые вещи с разной интонацией. Я никогда не преподносил это как великое событие. Керцер же, в свою очередь, проявлял заинтересованность, но не более того. Впечатление от информации, которую американцы получали и от нас, и от норвежцев, складывалось такое, что идут какие-то переговоры, но ничего особенного. А вот когда они узнали о достигнутых результатах, то были счастливы. И не только из-за нас, а еще и потому, что у нового президента США появилась возможность показать всему миру, что, едва вступив в должность, он достиг урегулирования на Ближнем Востоке. Сам Клинтон прекрасно видел, что документ, откладывающий вопрос об Иерусалиме и создании палестинского государства на пять лет, на самом деле не является решением конфликта. Но он имел очень тонкое чутье на международный резонанс. В итоге Осло, в котором, по большому счету, были заложены только зачатки окончательного урегулирования, было «продано» им международному сообществу как мирный договор. Клинтон полностью принял это соглашение. Он позвонил Рабину и пригласил самого премьер-министра подписать договор, он «подсунул» нам Арафата. Рабин еще колебался по поводу поездки, но когда тебя о чем-то просит президент США, с этим трудно не считаться.


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments